Затерянная в лесах деревня Войница, что в нескольких километрах от российско-финской границы, живёт так, словно время тут остановилось. До позапрошлого года здесь не было круглосуточного электричества, а теперь не работает даже магазин. Его закрыла владелица, депутат «Единой России», потому что не смогла продавать там спиртное. Чиновники пытаются помочь ей получить лицензию на алкоголь, однако многие местные не хотят, чтобы в магазине торговали водкой, полагая, что это окончательно убьёт Войницу. 

У деревенских уже был опыт гражданского противостояния: несколько лет назад они через суд сорвали строительство форелевого хозяйства на местном озере. Но тот конфликт рассорил и самих людей. 

Журналистка Лола Романова специально для «Продолжения следует» и «Новой вкладки» съездила в Войницу и увидела, как давний раскол проявляется в жизни карельской деревни самым причудливым образом. 

Без магазина и без дороги

Добраться до Войницы, расположенной на северо-западе Карелии в 500 километрах от Петрозаводска, можно только на собственном авто или на попутке. Раньше в деревне останавливалась маршрутка, которая курсировала между Костомукшей и Калевалой — ближайшими крупными населёнными пунктами, но она не ходит уже несколько лет. Заказать такси из Костомукши в Войницу нашей журналистке не удалось: не нашлось желающих трястись 90 километров по разбитой дороге. Пришлось ждать, когда в те края поедет 28-летняя преподавательница карельского языка Анна Никандрова. 

Анна живёт в Костомукше; в Войницу, на свою малую родину, она вместе с мужем и ребёнком ездит каждую неделю — привезти продукты родителям. Магазина в Войнице нет. 

В ноябре дорогу уже заметает снегом, и ухабы чувствуются не так сильно, но машину продолжает беспрерывно трясти все два часа пути, пока мы едем в Войницу от железнодорожного вокзала в Костомукше. По дороге заезжаем в магазин в деревне Вокнаволок, чтобы докупить то, что забыли взять в городе. Обычно жители Войницы тут не закупаются: продукты в Вокнаволоке дорогие, а ехать неблизко — 40 километров по дороге с ямами и ухабами. На столе у входа в магазин лежат бесплатные выпуски районной газеты, будто оставшиеся с советских времен: в них школьники выигрывают олимпиады, педагоги получают премии, в республике открываются новые школы. О том, что за окном 2020-е, в газете напоминают только рекламные объявления, которые призывают на военную службу по контракту. 

— Приехали! — радостно кричит Александр Егоров, увидев нас у своего дома в Войнице. Положив топор, которым только что колол дрова, он спешит встречать родных — дочь Анну и её семейство. Хотя в доме Егоровых недавно появился отопительный котёл, иногда они всё ещё пользуются печью на кухне. Привыкли. 

Антонина, жена Александра, ставит на стол большую тарелку с традиционными карельскими калитками, суп с глухарём и рыбу. Между собой супруги разговаривают на карельском. Глухаря, рассказывает Александр, они с женой случайно сбили на дороге, а потом решили приготовить. 

Войница образовалась на этих землях в XVII веке, когда тут жили саамы. Постепенно местность заселили карелы. Анна поясняет, что название деревни никак не связано с войной и в переводе с саамского означает «узкий залив». В этих краях в XIX веке финский фольклорист Элиас Лённрот собирал среди местных рунопевцев песенные сказания для знаменитого карело-финского эпоса «Калевала». Как и многие путешественники того времени, в своих путевых заметках он называл карелов финнами — из-за близости культур. 

Глядя на пустынные улицы с далеко стоящими друг от друга домами, сложно поверить, что в XIX веке, когда Войница была частью Кемского уезда Российской империи, в ней жили 380 человек и возделывались огромные поля. После краха империи Кемский уезд бы приписан к Карельской АССР в составе РСФСР, и дела его по-прежнему шли неплохо. И хотя в 1980-х, когда сюда приехали Егоровы, деревня уже начала постепенно увядать, в то время, помимо совхоза, там ещё действовали пограничная воинская часть, фельдшерско-акушерский пункт, начальная школа и магазин. 

Сначала Антонина и Александр работали в совхозе, потом решили заняться фермерством. Но денег не хватало, поэтому они продали квартиру в Костомукше и построили дом на берегу озера Ридалакши, чтобы сдавать туристам. Красный одноэтажный домик Александр Егоров называет «финской мечтой» — по аналогии с мечтой американской. Со строительными материалами Егоровым помогали знакомые финны. Сейчас таких домиков у семьи уже пять. 

Дочка Егоровых Анна тоже переехала бы в Войницу насовсем, но там нет необходимой инфраструктуры, тем более для семей с детьми. Они с мужем строят в деревне дом, но жить в нём планируют только летом. В 2022 году Никандровы подали заявку в сетевую компанию на подключение дома к электричеству, а та выставила счёт на 127 миллионов рублей. Такую сумму энергетики обосновали тем, что нужно проложить 35 километров ЛЭП, так как дизельный генератор в деревне не смог бы обеспечивать электричеством ещё один дом.

До недавнего времени электричество в Войнице было только в утренние и вечерние часы: мощности дизельной станции не хватало для круглосуточной подачи электричества. В 2023 году в деревне установили новый генератор — о полноценной линии ЛЭП речи, разумеется, не шло.

Жители деревни хоть и обрадовались круглосуточному электричеству, но подозревают, что связано это не с заботой властей об их благополучии, а с внешней политикой России: после того как в 2022 году Финляндия в ответ на начало боевых действий в Украине объявила о желании вступить в НАТО, глава Карелии Артур Парфенчиков обещал уделить особое внимание инфраструктуре приграничных посёлков в регионе. 

Правда, упомянутой губернатором мобильной связи в Войнице всё ещё нет. Не знающие об этом туристы, добравшись до крупнейшего в северной Карелии водопада Куми-порог рядом с деревней, обнаруживают, что нужно оплатить посещение через QR-код, а к мобильному банку там не подключиться.

«Всё это делали финны»

В 90-е, когда после распада СССР открылись границы, во многие карельские деревни стали наведываться иностранные туристы, в том числе в Войницу. Через Финляндию стали ездить и россияне: и дороги там лучше, и путь, если добираться из Питера, выходил короче, чем через Костомукшу. После закрытия границ из-за войны в Украине финскими дорогами уже не воспользоваться. Украинцы, финны, англичане, французы теперь тоже не появляются, говорит Александр Егоров, вспоминая былые времена:

— Французы приезжали 15 лет назад на снегоходах, и вот я у [знакомого] финна спрашиваю: «А как по-французски поздороваться можно?» Он меня просветил, я вышел на улицу, говорю: «Бонжур, месье!» Так они все со снегоходов и попадали! 

О том времени многие жители вспоминают с ностальгией. Финны помогали ремонтировать в деревне дома, увековечивать память о карельских рунопевцах и улучшать дорожную инфраструктуру. Анна Никандрова несколько лет добивалась, чтобы у моста неподалёку от Войницы поставили дорожный знак (однажды там упала в воду машина). Он появился, только когда арендатором дороги стала лесозаготовительная компания во главе с финским предпринимателем.

Финны даже построили для пенсионеров в Войнице дом престарелых. Правда, он так и не открылся: местная жительница, пообещавшая взять его под свою ответственность, как рассказывают Егоровы, «сняла табличку и стала жить там сама». 

От времени, когда в развитии деревни участвовали финны, остался и культурный след. На холме рядом с узким проливом между озёрами, примерно в километре от центра Войницы, стоит часовня. Её воссоздали в 2013 году по образцу старой часовни XIX века, чёрно-белое фото которой висит чуть поодаль, в неприметной деревянной беседке. Автор снимка — финский фотограф Инто Инха. Часовню построили благодаря международной программе приграничного сотрудничества Karelian ENPI programme: на её бревнах до сих пор висит табличка с флагами Евросоюза, России и Финляндии. 

На другом берегу пролива стоит памятник рунопевцам Северной Карелии — «Камень Ваассилы», в 1995 году созданный финским художником Мартти Айха. Из-за елей виднеются остатки печи дома карельского рунопевца Ваассилы Киелевяйнена — от самого жилья ничего не осталось. 

До пандемии через эти места проходил финский туристический маршрут, посвящённый рунам: из Финляндии туристы шли пешком до Войницы «по следам Эллиаса Лённрота». 

— В культурном плане со стороны нашей администрации тут ничего не сделано, — замечает Анна. — Всё это делали финны, потому что здесь их культурные корни, их история. 

По словам Анны, она обращалась к министру культуры Карелии Алексею Лесонену с предложением облагородить эти территории и сделать деревянную тропу к памятнику, но в ответ получила только «отписки». Правда, признаётся Анна, всерьёз этим вопросом она ещё не занималась: «Когда разозлюсь очень сильно, тогда дойдут руки».

Обустраивать деревню финны помогали вплоть до пандемии коронавируса. Потом границы закрылись, а с началом войны в Украине финская благотворительность в регионе прекратилась. 

Туристов, которые из года в год снимают в Войнице гостевые домики, Александр Егоров в шутку называет рецидивистами. Правда, теперь это в основном гости из России. Связей с соседней страной становится всё меньше. Раньше Егоровы часто ездили в Финляндию, в том числе за продуктами в местную сеть супермаркетов Prisma. «Тридцать лет открыто пожили, порадовались жизни», — заключает Александр Егоров. 

В Финляндии у них есть родственники — потомки карел, которые эмигрировали из России в 1920-х, «словно предвидев репрессии», рассказывает Александр. Семьи тесно общались. Правда, после начала военных действий в Украине многое изменилось: несколько «финских» родственников перестали контактировать с семьёй из Войницы.

«Последняя жизнь» деревни

Сейчас в окружённой лесами деревне много ветхих, покинутых домов. После того как не стало совхоза, а воинскую часть расформировали, люди стали уезжать. В начале 2000-х в Войнице было уже сорок жителей, сейчас осталось двадцать, в основном пенсионеры. 

Местный пенсионер Юрий говорит, что Войница «доживает свою последнюю жизнь», и с тоской вспоминает о советских временах: «Раньше здесь было красиво, поля чистые. Совхоз потому что был». В Войнице он живёт с рождения. После закрытия совхоза Юрий стал зарабатывать чем придётся, в том числе продавая собранные ягоды и грибы. 

В отличие от совхоза, канувшего в лету, от воинской части в Войнице кое-что осталось. Например, руины бывшей казармы с выбитыми окнами, сломанными деревянными полами и обвалившейся каменной кладкой внутри. Когда-то на этом месте было старое кладбище, его разрушили во время Второй мировой войны, а после так и не восстановили. В советское время, помимо казармы, на этом участке стоял ещё и клуб — деревенский Дом культуры, где собирались местные жители. В 2010 году он сгорел, восстанавливать его не стали. 

В 2021 году по проекту Анны Никандровой и её однокурсницы (его они разработали, когда учились в вузе) на месте разрушенного кладбища установили мемориальную табличку на карельском и русском языках. На ней значится, что здесь были похоронены рунопевцы Онтрей Малинен и Ваассила Киелевяйнен, из уст которых Лённрот и записал множество песенных рун для «Калевалы». На табличке нарисована схема старинного кладбища: её Анна с однокурсницей увидели в книге финского этнографа Самули Паулахарью. Анна говорит, что сведения о Войнице сохранились во многом благодаря исследователям из соседней страны: «Финны память чтили, многое записывали». 

Это кладбище находится в самом центре деревни. Могил здесь уже нет — только мемориальная плита, памятный столб и православный крест. На нескольких елях вокруг кладбища до сих пор видны обрубленные макушки — свидетельство традиционного карельского обряда. Так обозначали, что кто-то из жителей деревни умер. 

Неподалёку — братская могила 264 советских солдат. Сначала там были похоронены красноармейцы-лыжники, погибшие во время белофинской интервенции 1921–1922 годов, потом — убитые во время советско-финляндской войны, но большинство похороненных здесь погибли в Великую Отечественную. 

Рядом с кладбищем на флагштоках — российский и карельский красно-сине-зелёный флаги. Правда, вспоминает Анна, недавно там несколько дней по ошибке висел флаг с обратной последовательностью цветов — дагестанский. Повесила его депутат Луусалмского сельского поселения от «Единой России» Надежда Лесонен, однофамилица карельского министра культуры. 

Деревенский раскол

— Финский анекдот. Сын спрашивает у отца: «Папа, это чья катиска (устройство для ловли рыбы. — Прим. ред.)?» А отец отвечает: «Не знаю, чья катиска, а рыба наша», — смеётся Александр Егоров и насаживает опарыша на рыболовный крючок. 

Хотя по лунному финскому календарю, на который в Войнице ориентируются рыбаки, клёв 19 ноября должен был быть отличным, выловить получилось только маленьких окуней, которых затем семья Егоровых заморозила для самоловки на щуку. Такую же самоловку приехала вытаскивать из озера другая семья, но им совсем не повезло. 

— Рыбу мы можем есть каждый день утром, в обед и вечером. Её же можно закоптить, засолить, пожарить. Она, конечно, приедается, но, чтобы не приедалась, надо менять способ её приготовления, — шутит Александр. 

По его словам, на озеро они ездят, «как только кушать захочется». Несколько лет назад рыбалка оказалась под угрозой: бизнесмены из Костомукши хотели устроить в излюбленных местах для лова на озере Верхнее Куйто форелевое хозяйство. Но другой рыбы в водоёме из-за отходов производства стало бы меньше, поэтому многие жители выступили против. Впрочем, не все. Даже в такой маленькой деревне, как Войница, люди разделились: были и те, кто полагал, что форелевое хозяйство — это неплохо, поскольку оно обеспечит местным рабочие места. По традиции, не обошлось без «Единой России».

Летом 2018 года предприниматели из Костомукши приехали в Войницу, чтобы узнать мнение жителей об идее с форелью. Хотя на встрече бизнесмены сказали, что собрание неофициальное, позднее появился его протокол, составленный Надеждой Лесонен.

Ей 56 лет, в Войнице она живёт с 2008 года, и на момент противостояния вокруг форелевого хозяйства Лесонен уже была депутатом совета Луусалмского сельского поселения от «Единой России», а также хозяйкой единственного в Войнице продуктового магазина. Кроме того, Надежда Лесонен возглавляет один из двух поселковых ТОСов. Вместе с другими жителями она повесила на улицах украшения — красные звёздочки, которые «создают праздничное настроение», и добилась ремонта колодца на бюджетные средства. Ещё одна из заслуг Лесонен — музей народного быта (правда, он уже не работает). Словом, фигура в посёлке она весьма заметная. И именно Надежда стала проводницей идеи об открытии в Войнице форелевого хозяйства.

В протоколе, составленном Лесонен, было написано, что большинство жителей не против форелеводного участка, хотя, по словам Анны Никандровой, это было не так. Интерес депутата к форелевому хозяйству местные СМИ объясняли тем, что её гражданский муж, экс-охотовед Калевальского района Валентин Матях, был знаком с заводчиками хозяйства. 

В декабре того же года минсельхоз Карелии одобрил создание хозяйства на основании этого протокола. Рыбные садки планировали установить у пролива между часовней и «Камнем Ваассилы».

Анна рассказывает, что вместе с другими жителями она пыталась оспорить легитимность протокола в суде. В качестве доказательства у них было видео собрания. Иск, признаётся активистка, был составлен неудачно, поэтому суд они проиграли.

— Я с собой перцовый баллончик и нож носила, понимала, что риски есть. При таких обстоятельствах ты готов чуть ли не насмерть бороться за эту деревню и родной дом, — вспоминает Анна. По её словам, среди приехавших бизнесменов был бывший депутат Костомукшского горсовета Денис Разумов, в 2014 году жестоко избивший жителя Костомукши в ходе ссоры: они повздорили из-за денег, которые не поделили между собой подконтрольные им фирмы. 

В марте 2019 года многие жители Войницы вышли на пикет с плакатами против разведения в озере форели. А спустя месяц сестра Анны, Ксения Рышкевич, сумела доказать в Верховном суде Карелии, что форелевое хозяйство нарушает её право на благоприятную окружающую среду и пользование водными ресурсами. Помимо этого, она оспорила правомерность приказа минсельхоза о выделении участка для разведения форели. 

Экономическая нецелесообразность

Форелевое хозяйство фактически разделило жителей посёлка на два лагеря. Некоторые местные СМИ называли это противостояние войной. Людей не объединила даже проблема с продуктами. А она встала остро.

После того как в начале 2000-х в Войнице закрылся магазин воинской части, туда несколько лет приезжала автолавка из райцентра Калевалы, которая привозила свежие продукты — молоко, хлеб, мясо. Потом она ездить перестала. В 2009 году свой магазин в посёлке открыла депутат Надежда Лесонен. Но с 2020 года он стал работать только в тёплое время года. Тогда Анна попросила администрацию организовать выездную торговлю с автолавки, но безрезультатно. Несколько предприятий в соседнем посёлке отказались торговать в Войнице из-за того, что это «экономически и территориально нецелесообразно», говорится в ответе администрации. 

Многие жители с этим мирятся: 

— Было бы хорошо, но я понимаю, что никто этим заниматься не будет, — монотонно констатирует местный пенсионер Юрий. О том, что в деревне нет ни торговой точки с продуктами, ни фельдшерско-акушерского пункта, он говорит без сожаления: 

— Я стараюсь не болеть, так что мне не надо. А магазин — тут покупателей нет, какой смысл держать? Два-три человека придут — и что из этого? 

В 2022 году магазин Надежды Лесонен закрылся насовсем. В 2023-м Анна Никандрова собрала подписи за то, чтобы магазин вернули: за высказались почти все жители деревни, 24 человека. Подписи передали в администрацию Калевальского района, чтобы чиновники обратили внимание на то, что люди больше не могут купить продукты. 

Скоро они получили ответ за подписью замглавы районной администрации Юлии Кононовой. В ответе говорилось, что у магазина Надежды Лесонен возникли проблемы с установкой программного обеспечения для передачи сведений в систему учёта продажи алкоголя ЕГАИС (документ есть в распоряжении «Продолжение следует»). К ней должны быть подключены все магазины, торгующие алкогольными напитками. А продавать одни только продукты, без алкоголя, который составляет основную выручку многих сельских магазинов, Надежда Лесонен не пожелала. В том же письме администрация района обнадёжила жителей, что прилагает все усилия, чтобы помочь депутату открыть магазин заново — с алкоголем. 

Ответ чиновников Анну Никандрову не устроил: в следующем письме она описала действия администрации как «помощь предпринимателю-пенсионеру-депутату в спаивании местных жителей», а ещё обратила внимание, что действия депутата Лесонен противоречат ценностям, которые продвигает её партия «Единая Россия», — «благополучию человека: его здоровью, долголетию, доступной инфраструктуре и комфортной среде». 

— Если будет алкоголь, тогда есть смысл магазинчик держать. А если нет, тогда зачем продукты людям? — иронизирует бодрый мужчина в рабочем комбинезоне, которого мы встречаем на улице. Это Тимофей, работник местной дизельной станции. 

Его перебивает лаем большой пятнистый пёс, бегающий рядом с домом. Это жильё для Тимофея арендует работодатель. В Войницу мужчина приезжает посменно: три дня работает, потом уезжает домой. О том, как опустела деревня, Тимофей знает по рассказам своих напарников: 

— Деревня была, а постепенно все и умерли — спились. Водку здесь продавали.

В этом году администрация района договорилась о доставке некоторых продуктов «Почтой России». В объявлениях, которые развешаны по деревне, сказано, что заказать продукты можно каждый понедельник по указанному номеру, почтальон привезёт их в Войницу. Этот вариант устраивает не всех, потому что речь идёт только о товарах длительного хранения вроде макарон и консервов.

В конце ноября администрация района сообщила, что постарается привлечь в деревню предпринимателей, если в 2024 году получит субсидии из регионального бюджета. Но надежды на то, что кто-то захочет торговать в Войнице продуктами, у жителей нет. 

Пенсионер Юрий раз в неделю заказывает продукты у депутата «Единой России» Надежды Лесонен, которая за небольшую наценку привозит их из Калевалы. Такое решение продуктовой проблемы тоже предложила администрация в ответ на обращение Анны. Но Лесонен, как говорят местные, возит продукты только для «своих», и те, кто выступал против форелевого хозяйства, к ним не относятся.

«И без магазина харя широкая»

«Надя [Лесонен] всю деревню на две половины разделила», — рассказывает Галина Анатольевна, 63-летняя пенсионерка из Войницы, о том, как уже четыре года живёт деревня.

Прихода нашей журналистки она немного стесняется: говорит, что с утра делала селфи и увидела, что немного отёкшая: таблетки от давления не помогают. В коробке на шифоньере лежит кошка. «У нас ещё три кота есть, — поясняет Галина Анатольевна. — Муж на рыбалку и зимой, и летом ездит. Кошек тоже прокормить надо, вот такое хозяйство держим». 

Галина Анатольевна вообще не знает, есть ли сейчас в деревне магазин. Когда он был, они с мужем заходили в него редко: до него от дома около двух километров, а купить там можно было в основном продукты длительного хранения и пиво. Молоко и хлеб Лесонен привозила нечасто. 

— Я раньше спрашивала: «А почему все пьяные ходят? Что такое, кто продаёт?» — вспоминает Галина Анатольевна. 

Жители предполагают, что крепкий алкоголь в магазине продавали «из-под прилавка». Анна Никандрова рассказывает, что в одной семье из семерых братьев в живых остались только двое. «Когда Лесонен магазин открыла, они пили просто беспробудно и друг за другом поумирали», — вспоминает она. 

Одного из выживших братьев наша журналистка застала дома. В его дворе стояла подержанная «пятнашка» с надписью на заднем стекле автомобиля «Спаси и сохрани от ГАИшников». Правда, общаться он отказался. Матерясь, мужчина ответил, что в деревне его всё устраивает и что у него «и без магазина харя широкая».

После закрытия магазина, по словам Егоровых, «особо нуждающиеся» стали заказывать такси из Калевалы за 2500 рублей и просить водителей привезти оттуда водку. Однако в этом, конечно, никто не признаётся. Те, кто против продажи в Войнице алкоголя, считают, что за вином на праздники можно съездить и в магазин в Вокнаволоке.

О том, что в деревне лучше без алкоголя, говорит и 51-летний Леонид. Работать в Войнице негде, поэтому он только «халтурит»: колет другим жителям дрова за деньги. Продукты ему посылает сестра из Калевалы: «Перебиваемся так», — неразборчиво заключает он, опустив голову и подперев её рукой. 

На столе у него дома стоят несколько банок консервов, на стене рядом висят фотографии семьи, календарь с кроликом, чуть выше — два постера с полураздетыми женщинами. По словам Леонида, он слышал, что иногда алкоголь жителям привозит такси: заказывают те, «у кого деньги есть».

Среди тех, кто нуждается в магазине, — в основном пенсионеры. Особой активности от них Анна уже не ожидает: чувствует, что в последнее время людям уже «ничего не надо»: «Они просто хотят жить спокойно, как раньше, и не думать ни о каких проблемах». 

«Получай удовольствие»

Сейчас жителей не может объединить даже праздник деревни — «Марья Маковей», который отмечают каждый год 14 августа. В этот день проводится молебен, устраивают народные танцы, игры, выступают артисты, играющие на кантеле — традиционном карельском струнном щипковом инструменте. 

В 2023 году администрация сельского поселения провела в Войнице анкетирование, предложив жителям выбрать место для проведения мероприятия. Несколько человек, в том числе Надежда Лесонен, участвовать в опросе отказались, а некоторые не захотели идти на праздник, потому что в посёлке «нет мира». Для них, рассказывают Егоровы, в деревне провели «альтернативный праздник» во дворе депутата. Это те самые «свои» — примерно четверть населения деревни, те, кто поддерживал Лесонен во время «форелевого» конфликта и кто «у неё на крючке», говорит Антонина Егорова. 

Одна из «своих», 63-летняя Алла Васильевна, убеждена, что в Войнице всё в порядке, и — с намёком на Анну Никандрову — говорит, что обращения пишут те, кто не живёт в деревне постоянно и не знает, как здесь обстоят дела. Сама она проживает в доме, часть которого ещё несколько лет назад была тем самым музеем, созданным Надеждой Лесонен: в нём были фотографии работников совхоза и предметы быта жителей Войницы. В 2019 году его отремонтировали, но в том же году по решению жилищной комиссии музей стал жилым домом. Сейчас в помещении бывшего музея живёт сын Аллы Васильевны.

— Это у нас проблема? — отвечает на просьбу пообщаться о магазине Надежда Лесонен, выйдя на крыльцо и направляя яркий белый свет от налобного фонаря нам в лицо. 

— С каждым годом становится хуже, всё меньше народа, — рассказывает Лесонен о том времени, когда магазин ещё работал. На вопрос, почему он закрылся, она отвечает лаконично: «Были свои причины». 

Говорить об употреблении алкоголя в деревне и форелевом хозяйстве депутат отказывается: обращения жителей она называет «жалобами», а разговоры о рыбных садках — неспособностью «отпустить ситуацию и жить спокойно». 

Сама она утверждает, что деревня живёт дружно и все здесь счастливы.

— Просто пускай каждый начнёт с себя. Почта согласилась [возить продукты], а нам это опять не нравится, — говорит депутат, намекая на Егоровых и их дочь Анну, но ни разу не назвав их по имени. 

По словам Надежды Лесонен, «худо-бедно» в деревне жили всегда, а «некоторые люди» просто создают себе новые проблемы:

— Пусть плохие дороги, какими бы они ни были — дороги, условия — мы здесь живём. Это мой выбор. Сегодня плохая дорога, завтра будет хорошая опять. А зима вообще построит нам хорошую дорогу — будем радоваться. 

Депутат уверена: нужно уметь радоваться тому, что имеешь. Плюсы она находит и в том, что до 2023 года в деревне не было круглосуточной подачи электричества: 

— В 11 часов у деревни отбой был: все спят. Как по фэншую. В восемь часов подъём: раньше нет смысла вставать. Я, например, месяца три как-то адаптировалась к новым условиям [круглосуточному электричеству].

О будущем Войницы Надежда рассуждает позитивно. 

— Совсем деревня не пропадёт. Будут бизнес туристический развивать спокойно, местные жители не будут мешать, поэтому всё будет хорошо, — снова намекает на Егоровых Лесонен. — А может, мы последние из могикан, которые живут в таких условиях? Свежим воздухом дышим. Тишина. Если ты здесь, значит, радуйся природе, погоде, птичкам. Получай от этого удовольствие.

Лола РОМАНОВА

На севере Башкортостана, в 180 км от Уфы, в небольшом селе Актуганово марийцы, исповедующие традиционную марийскую религию, решили провести моления на священной горе Шукун Курык. Здесь по преданию спит многолетний защитник мари – Человек-гора, или, как говорят сами мари, Курык Кугыза. И если раньше поводом для обращений к нему были плохой урожай, гибель скота, засуха или коронавирус, то сегодня далёкого предка просят, «чтобы поскорее вернулись домой солдаты – живыми, здоровыми и с победой». 

Корреспондент «Продолжения следует» отправилась в марийскую глубинку, чтобы понять, как война изменила село, и почему со своими бедами марийцы обращаются за помощью к своим богам и героям мифов, а не к властям, за которые голосуют. 

Война и мир

Добраться до Актуганово из Уфы не так-то и просто. Виной тому – ремонт моста через реку Быстрый Танып, неожиданно для жителей районов затянувшийся на несколько месяцев. Объездной путь отнимает несколько часов, дорогой назвать его трудно – ехать по дорогам, израненным колдобинами, мало какого автомобилиста обрадует. А понтонный мост через маловодную речушку, наспех организованный местными чиновниками, может оставить машины без колес.

Поэтому автобусы в этом направлении редки, таксисты берут пассажиров неохотно и втридорога, а местные, если у них нет личных авто, добираются до сёл на попутках. 

О войне в Актуганово ничего не напоминает – здесь нет ни плакатов с Z, ни призывов поскорее вступить в ряды добровольцев. Главная улица, лентой пересекающая всё село, по-прежнему носит название Тыныслык, что в переводе значит – улица Мира (в Башкирии все указатели дублируются на башкирском). За этой мирной жизнью села наблюдает высокий зеленый холм с выложенной камнями надписью «Миру Мир», которую видно практически отовсюду. В прошлом году ее красили школьники. Здесь, говорят, и спит Курык Кугыза. 

Воду здесь набирают в колонке, есть родник, на улице по-прежнему можно встретить женщин с коромыслом в руках; есть два маленьких магазина, деревянная школа с туалетом на улице, отдельным спортзалом и столовой; есть сельский клуб. Местные работают в основном на вахте – молодые заняты на стройке в Екатеринбурге или на севере, кто-то работает в сфере общепита или в других услугах. Повезло тем, кто занят в нефтянке. Скота в последние годы стали держать меньше – слишком дорого.

Осенью 2023-го в Актуганово, наконец, тянут газ – новость для сельчан вроде бы долгожданная и радостная. Вот только дорожная техника, вырывшая глубокие ямы под трубы и бросившая их на пару недель, развезла всю грязь по главной дороге – оттого по селу в дождь практически невозможно ходить и ездить – скользко и очень грязно.

Уже после шести деревня погружается во мрак – фонари здесь тусклые и есть не везде. Оттого улица Мира становится такой тихой и безлюдной.

Колесо истории

Чтобы больше узнать об Актуганово, я еду в соседний Старый Яш, где знакомлюсь с местным краеведом, бывшим учителем истории, а ныне директором библиотеки Игорем Мандиевым.

Игорю Шангареевичу за 40, он в аккуратном костюме, тёплой чёрной кепке и рубашке – настоящий сельский учитель.

Яшевская библиотека – обычный старый деревянный домик на окраине села, отапливаемый печкой. У входа – цитаты философов Фрэнсиса Бэкона о книгах как «кораблях мысли» и Николая Федорова – об «уважении книги из-за любви и почтения к человеку».

Здесь уютно и чисто. Тусклый оконный свет с трудом добирается до стеллажей. Между ними так тесно, что едва можно протиснуться и выбрать книгу. Но Игорь Шангареевич точно знает, где и какая из них лежит. Работать в библиотеке, по его словам, он начал во многом потому, что здесь можно было создать музейный уголок.

«Я сюда все свои экспонаты решил перетащить‎. В школе мне не разрешали, а тут пожалуйста», – Игорь Мандиев берет в руки указку и ‎по-учительски, не без гордости, демонстрирует свои разношерстные трофеи, найденные в огородах и на полях села – всюду, где лежит история. 

«Вот гильза времен гражданской войны… А это каменный топорик, скорее всего, до нашей эры, серьги и кольца бронзового века, старинные элементы конской сбруи и нагрудные бляхи с символом Солнца…», – перечисляет библиотекарь.

Я обращаю внимание на самые впечатляющие экспонаты – как по значимости, так и по размерам – зуб мамонта и его лопаточную кость. Как выяснилось, один из местных жителей нашёл их недалеко от деревни и принес Игорю Мандиеву – как главному ценителю истории.

«Если верить официальным источникам, по царскому указу Актуганово образовалось 25 ноября 1574 года, но люди, как и у нас в Яше, жили здесь сильно раньше – ещё и до нашей эры. Жили племенами, вдоль реки Гарейки.

А сильно позже для освоения земель сюда прибыли помещики, которые начали выкупать у местных земли. Не всем это нравилось, понятно. Пришел, так сказать, русский мир. Царизм, короче говоря», – рассказывает мужчина.

О школе, в которой долгое время работал, Игорь Мандиев говорить не хочет:

«Я бы не хотел сейчас в школе преподавать, честно. Не нравится мне новая программа. Слишком много нюансов появилось…» .

Речь заходит о родной литературе.

«На всю библиотеку у нас всего 3 печатных издания с Йошкар-Олы на марийском, а книг – по пальцам посчитать. И то… советского года издания. Старые все. Очень жаль – нового современного учебника марийского языка у детей нет», – вздыхает библиотекарь.

Спрашиваю о возрождении молений в селе. Игорь Мандиев в этот момент задумчиво смотрит в окно: «Это, знаете, как будто модно стало. Но всё равно хорошо. Да и я с годами склоняюсь больше к верующим. Наша марийская религия нас от всех отличает. Особенными делает. Это наша самоидентичность, которая делает нас сплочённее. Хотя я предпочитаю думать так – на бога надейся, а сам не плошай!». 

Я пытаюсь как-то вывести разговор на предстоящие моления, посвященные победе в «СВО», но Игорь Шангареевич об этом говорить, как я вижу, не хочет и теряется. 

«Мне бы не хотелось про политику. Что российский народ, что украинский народ. И там и здесь рабочие и крестьяне. Как говорится, чего им делить. Видать, что-то олигархи не поделили…, – пожимает плечами он и аккуратно продолжает. – А знаете…там ведь каждый может оказаться. Всяко на войне бывает. Вера в душе будет – так и умирать не страшно!».

Спрашиваю, есть ли у него прогнозы, как у историка, чем же все закончится. Тут он показывает указкой на старинную прялку в центре комнаты, трогает её и колесо начинает медленно крутиться:

«Не буду говорить прогнозы. Видите колесо истории? Видите, как крутится? Вот это мы. Мы катимся куда-то сейчас. И сколько мы сейчас падаем – столько будем подниматься».

Под конец встречи Игорь Шангареевич, глядя на разрытую для газовых труб землю, вдруг шутит: «А хорошо, что санкции ввели, нам вон хоть газ делать начали!»

Леонид

Одним из тех, кому в голову пришла идея организовать моления в защиту участников «СВО», был Леонид Изибаев – молодой житель Старого Яша, активно участвующий в жизни села. Лёне почти под 40, но выглядит он лет на 10 младше. Худой, невысокий, с громкой речью, сильным волевым взглядом. 

«ВКонтакте» он ведёт общую группу нескольких близлежащих сёл, где говорит о проблемах их жителей, рассказывает об истории мари, её героях, а также о мероприятиях, которые пройдут в местном клубе или райцентре. Пишет, как воюет с местными чиновниками – будь то присвоение ими пилорамы или вопрос безопасности трансформаторной подстанции. Но главная боль всех сёл в районе, безусловно – разбитые дороги. 

«Мы с 2019 года сколько и куда только ни обращались по поводу ремонта дорог… Еле-еле добились хотя бы щебёнки для трассы. Да и в некоторых участках подлатали. Всё делается, хоть и очень медленно…», – говорит мне он.

Лёня ещё и один из тех, кто во время летних пожаров проводил сборы в помощь погорельцам, нуждающимся, а ещё и мобилизованным сёл. Говорит:

«Мы же молимся за всех. За жизнь деревень, чтоб они процветали, чтобы работа была, чтоб дорога была. Чтоб ребята все наши вернулись домой. И вернулись с победой. У меня хоть и есть свои претензии к властям, но раз уж так всё началось, то нам нужна только победа. Иначе никак».

Дом Альбины

По скользкому актугановскому тротуару, утопающему в грязи, с детской коляской с малышом внутри идет стройная молодая женщина. За ней – ещё четверо детей. Это Альбина, она идёт отводить их в соседний дом, чтобы помыть всех в бане перед сном. Своих у неё только двое, ещё трое – подругины. Альбина присматривает за ними, пока их мама уехала на похороны родственника. В Актуганово так принято – выручать друг друга.

Альбине 31, у неё обаятельная улыбка и яркая внешность: эффектная блондинка с голубыми глазами. В мае этого года вместе с супругом и двумя сыновьями она переехала из Екатеринбурга в его родное Актуганово. Вопреки всем стереотипам о жизни в большом городе, Альбина признается, что жить там оказалось непросто:

«Мы не решились на квартиру в городе – платить ипотеку за неё слишком дорого и долго. Получается, это жить всё время, затянув пояс, ничего лишнего себе не позволяя. Купили дом здесь. Не жалеем‎».

Мы сидим с ней у печи в её доме вечером, уже после бани, когда дети перед сном заняты каждый своим, а в зале – гул от песен из мультиков и смеха. ‎

«Я помню, спросила мужа: выйдешь на пенсию – будешь в городе жить? А он – нет, буду жить в деревне. Так и решили. И здесь у меня всё – своё! Я до сих пор собираю огурцы, салаты делаю, сколько лечо закрутила!‎ Это мой дом, и я здесь что хочу, то и делаю. Моя крепость».

Одной из причин переезда Альбина также называет то, что в деревне «за детей спокойнее».

«Я могу старшего спокойно отпустить на детскую площадку. Не нервничать, что с ним что-то случится, утащат его или что. Здесь все друг друга знают. Мужа знают. Отца его знают. Я и сама выросла в частном доме. И печка у нас была, и дрова таскали, и воду из колонки – как у всех. Это нормально», – говорит Альбина.

Заходит речь о школе:

«В Актуганово, конечно, катастрофически не хватает учителей. Первые и третьи классы совмещены. Третьеклассников, например, 8 человек, первоклашек всего 3. Всего тут 72 ученика. В прошлом году было 74, кстати. На собрании родительском нам сказали, что если количество учеников будет снижаться, школу закроют».

Спрашиваю её о том, сколько нужно денег, чтобы собрать в школу первоклашку в Актуганово.

«Если не шиковать – 20 тысяч. И это ещё у меня мальчик. Девчонкам куда больше надо. Подруга сарафан за 3 тысячи брала. На цветы мы только 1,5 тысячи потратили. Самый шикарный букет был у нас в школе – розы и хризантемы. За исключением ещё пары родителей, все остальные астры с грядки принесли. А директриса до сих пор делает фото в соцсетях с нашим букетом», – не без гордости улыбается Альбина. 

О мобилизации она говорит уже с заметным беспокойством: «Честно говоря, мы думали, что призовут полдеревни. Но никто и не думал её избегать, прятаться где-то. Говорят, скоро вторая волна. Пацаны думают здесь так: призовут – пойду. Муж тоже. Из деревни никто уезжать не собирается. Да и в армию мальчишки идут с удовольствием – вон какие проводы пышные устраивают!» – тут Альбина вновь улыбается и начинает рассказывать о традиционном застолье, на которое приглашают всех родных и друзей солдата. Но уже не в армию проводы. А на войну.

«Как мы Серегу провожали! Собралась вся деревня. Близкие все со всех районов и городов. Машин – 7-8 колонн, флаги России и Башкирии из окон, сигналят, объезжают всю деревню, им все машут», – говорит Альбина.

И продолжает – уже о том, как мобилизованных солдат уже встречают дома спустя год в зоне боевых действий:

«Рома, например, в сентябре ещё приехал с медалью – за боевые отличия. Подарил от себя лично всем первоклассникам пакеты с подарками – тетради, ручки, альбомы, всё, что нужно к школе, короче. Ему дали слово – он даже растрогался! Ведь сам в этой школе учился».

Альбина говорит, что Рома и Сергей, воюющие сейчас, в деревне «как суперзвезды».

«Гордость Актугана. Как их встречают! Выстраиваются колоннами, сигналят, машут. А как они из машины выходят – к ним просто все подлетают. Такие вот наши звёзды. Конечно, изменились.

Возмужали. Повзрослели. Как будто стали иначе смотреть на жизнь. Цели появились. На будущее планы. Говорят, займусь стройкой – домом, обшивкой. Если, дай бог, вернусь».

Андрей и Анна

В светлом доме с голубой крышей собираются карты – люди в белоснежных одеждах с головы до ног. На головах у них войлочные шапки – теркупш, национальный марийский мужской головной убор, а на груди – ярко-красные орнаменты, каждый из которых имеет сакральное, религиозное значение. 

Карты, или, как говорят мари, онаен – марийские священнослужители, посредники между миром богов и людей, духовные лидеры мари, без которых не обходится ни одно значимое событие – свадьба, рождение детей или похороны.

Карты здесь не просто так – в этом доме, временно оставшемся без мужчин, живут жена и мама Сергея, мобилизованного на фронт в октябре прошлого года. 

В доме Сергея карты проведут обряд перед началом молений на святой горе, для того, чтобы они состоялись успешно, и все молитвы в защиту Сергея и других мобилизованных были услышаны. Но перед тем карты здороваются, обсуждают последние новости, готовят еду и даже шутят. 

А я знакомлюсь с Анной, её мужа тоже мобилизовали, поэтому она здесь. 

Анна сидит в отдельной комнате на кровати, рядом со спящим черным котенком. На столике – фото мужа Андрея. Принесла с собой. Рослый молодой мужчина в военной форме с Z на груди с любовью обнимает возлюбленную. Кажется, будто у обоих в глазах слёзы. Снимок, как я узнаю позже, сделан во время проводов.

Я смотрю на Анну – у неё длинные русые волосы, красивые, глубокие глаза и очень добрая, чуть смущенная улыбка. Анна говорит тихо, кажется, будто поёт.

«О том, что Андрея мобилизуют, узнали 18 октября. А 19-го его уже забрали… 

Мы совсем не успели подготовиться, – начинает она. – Мы были в деревне. Я его собирала на работу, готовила кушать – он на вахте в Екатеринбурге работает. На стройке. И за час до отъезда приехали из сельсовета. Сказали, что пришла повестка… Его сразу отвезли в Калтасы, потом – в Янаул, где он пробыл до шести вечера. Потом обратно. Собраться. И сказали, что завтра – всё…», Голос Анны заметно дрожит, и она едва сдерживает подступающие слёзы.

«Вся родня сразу приехала. Даже с Екатеринбурга. Братья, сёстры… Я не помню уж, что было в этот день, честно. Как в тумане. Я помню, Андрей начал плакать. Я тоже. Резко стал много курить, хотя давно бросил. Помню, три-четыре пачки ушло за день. Я говорю ему – ты чего? Так сильно он переживал, и я вместе с ним. Такое волнение было… ужас!».

Анна теряется и едва подбирает слова. Спрашиваю о встрече во время отпуска.

«Он за год всего один раз приезжал. 2 недели всего. Причем дорога считалась за отпуск. Хотя говорили, что засчитывать не будут. Мы совсем не успели… побыть вместе. Пока гости, пока что…», – заметно грустнеет Анна.

В месте, где служит Андрей, – бои идут почти не переставая.

«Он только вчера мне звонил, а так звонит он редко. Симка у него украинская, дорогая, стоит 3-4 тысячи. И звонить тоже дорого. По видеосвязи им нельзя. И говорить много тоже нельзя. Но иногда что-то рассказывает. Например, кто-то из Нефтекамска недавно умер – не знает, когда привезут тело.

Многие уже без рук, без ног. Один получил контузию, перестал спать, у него постоянно болит голова, невыносимо, но его не отпускают, он в боях. Спит-просыпается, кричит.

Один у них там сошёл с ума, начал драться. Его бросили в яму. И он там неделю, что ли, лежал… А вытаскивать нельзя. Но еду ему давали, конечно. Ещё некоторые так хотят домой, что стреляются. Один, например, промахнулся. Глаза лишился. Многие не выдерживают…», – Анна говорит спокойно, тихо, отводя глаза. И внезапно замолкает.

Я спрашиваю ее о том, откуда она берёт силы.

«Иногда бывает, что очень сильно хочется плакать. Как сейчас, например. Но мне нельзя», – сдерживается девушка.

Анна вспоминает, как они познакомились с Андреем. 2019 год. Ей всего 18, Андрею – 27:

«Ходили с подругами на посадку, где берёзы, костёр развели, болтали, как обычно. И тут подруги говорят, мол, пойдемте в клуб. Я не особо хотела, но согласилась. Танцевали. А потом смотрю – подходит Андрей. Хочет познакомиться. А я-то его уже давно знала, – улыбается Анна. – Он меня решил проводить и сразу предложил – давай попробуем дружить. Помню, как-то он меня забрал из Яша в Актуганово. Костёр развели. Вдруг дождь начался. И он вдруг позвал меня к себе домой. И мы просто проговорили до самого утра. Мама его начала нас звать уже на чай, сестрёнка его хихикала за спиной, стеснялась, хотела со мной познакомиться. И вот так незаметно время прошло вместе – меня даже дома потеряли. Мама говорила, что хотела уже полицию вызвать, меня искать, но всё кончилось хорошо».

«А свадьбу мы не хотели делать. По-марийски сделали. Собрали полный стол родственников. Сделали помолвку. Родителей познакомили. Мои согласились не сразу, папа, наверно тысячу раз переспросил, мол, готова ли я. Мне было ведь 18… Я отучилась, сдала экзамены, и мы начали тут жить. Помню, Андрюша меня ещё спросил – готова ли я жить в деревне. Я ответила, что если с тобой, то да».

Анна говорит, что в новом, построенном уже после помолвки доме, им удалось пожить вместе всего 1,5 года.

Спрашиваю о том, смотрит ли она новости.

«Иногда да. Чтобы понимать, где он находится. Но не по телевизору. Там всё неправильно говорят. Обманывают много. Например, что у них много помощи. Это не так. Они сами себе всё покупают. И всё очень дорого, в два-три раза дороже, чем для местных: картошка, хлеб… Бывает, привозят гумконвоем протухшую тушенку. У них ещё проблемы с водой. Она солёная. Ещё там очень много курят. И там разрешают пить алкоголь, психика не выдерживает просто». 

Анну свекровь зовет на общую молитву: началось. 

На кухне уже звучат первые обращения Ош Поро Кугу Юмо – верховному божеству мари, буквально – Большому Белому Богу, отвечающему за миропорядок. На столе – мёд, блины, квас, медовая вода и свечи. Как и всегда перед началом молений.

Церемония длится недолго и вереница гостей, нарядных женщин в марийских платьях и картов, выходит на улицу.

Заметно потемнели тучи на небе, жирнее и тягучее стала грязь.

Вижу пять гусей, крепко завязанных в пакеты – так, что наружу торчат лишь их белоснежные шеи. Они растерянно гогочут. Совсем скоро их принесут в жертву Хозяину горы.

Курык Кугыза

Женщины, поправляя платки, берут в руки еду, мёд и квас и, пресекая деревню, поднимаются в гору. Белоснежные карты в это время садятся в машины – перед началом молений на горе ещё много работы. Очистить святилище, приготовить столы, казаны для варки гусиного бульона, наломать дрова и разжечь три больших костра. 

Уже у подножия поднимается сильный ветер, бьющий прямо в лицо. Одна из женщин вдруг вспоминает строчку марийской то ли песни, то ли поговорки:

Курык Кугыза по преданию – великан, веками защищавший народ мари от бедствий и набегов враждебных племён. Смелый и сильный – Человек-гора. Когда пришло его время, он пожелал насыпать большой курган и схоронить себя на самом верху. Так, чтобы и в ином мире наблюдать за людьми и помогать им. Так курган стал местом паломничества марийцев со всей Башкирии и других регионов. Здесь регулярно проходят моления, в любую погоду, в любое время года. И если раньше Курык Кугыза просили избавить село от голода, засухи, гибели скота или неурожая, то сегодня просят защитить солдат от пуль на войне. Буквально.

«Мы, поклоняя головы, молимся Курык Кугыза за ребят, которые нашу землю охраняют, нас охраняют, может, даже головы за это свои привозят грузом 200…. Вот за них мы молимся. Чтобы они себя охраняли, нас охраняли, друг друга охраняли.

Чтобы не лезли куда не надо, а пуля летела мимо них, чтобы снаряд рядом взрывался – и мимо прошёл. Чтобы с командирами общий язык находили. Чтоб с победой обязательно вернулись.

И если уехали на своих двух ногах – приехали также, целые и невредимые. А если и раненые, то не сильно», – говорит верховный карт Башкирии Геннадий Пастиев, крепкий седой мужчина с бородой и звучным, громким голосом. Практически ни одно моление мари в республике не проходит без него. Благодаря ему и усилиям других картов и неравнодушных жителей, три года назад в республике была впервые официально зарегистрирована Централизованная религиозная организация Марийской традиционной религии Башкирии. До этого в священных рощах и святых горах молились как бы неофициально. Теперь – уже с разрешения властей. 

«В политику мы не лезем. Это же не от нас зависит. Всем страшно. Нам страшно, врагу страшно. Я тоже, конечно, переживаю. Вижу, какие там снаряды. Разрывает и всё! Важно, чтобы это всё поскорее закончилось и важно, чтобы с победой. И чтобы не было больше войн и жертв. Мирно чтобы жили люди», – говорит Геннадий Павлович. Люди вокруг него слушают внимательно каждое его слово. 

Спрашиваю о том, сколько молений он как карт проводит в год.

«Больше 20 точно в этом году. Бывает, отдельно семьи приглашают. У кого свадьба, у кого деревня отмечает большой юбилей – например, 300 лет. Вижу, что много людей вовлекаются в нашу марийскую традиционную религию. Молодых много. Иногда говорят про нас – язычники. Но так раньше было. Сейчас это неправильно так нас называть», – объясняет Геннадий Пастиев.

Он рассказывает мне, что никогда и не думал стать священнослужителем.

«Как я стал картом, спрашиваете? Ни с того, ни с сего! – улыбается старец. Работал на стройке 15 лет, потом 10 лет шахтёром в Воркуте. В своей деревне родной, Тынбаево, я всегда мечтал открыть молельную рощу. Вернулся домой, стал учиться. А теперь уже у меня учатся – вот как сложилось». 

Родина-мать и «марийский Иерусалим»

Один из учеников Геннадия Павловича – предприниматель, депутат, меценат, общественный деятель Вячеслав Сабиров. Как и остальные мужчины, за исключением местных жителей, он одет в теркупш и нарядную марийскую рубаху под тёплой курткой. 

Он увлечённо рассказывает мне о «марийском Иерусалиме»: роще Султан-керемет и местном кладбище, где раньше хоронили мари со всех районов региона.

«Это культовые места. В моём родном селе Большесухоязово роща, где раньше молились марийцы, была осквернена – её просто вырубили. А в этом году, спустя много лет, мы провели тӱня кумалтыш – большие моления, церемонию открытия рощи, где были верховные карты Башкирии, Свердловской области, Татарии и Марий Эл. Мы принесли в жертву лошадей, коров, чтобы горе придать силу. Знаете, марийцы никогда не переставали молиться, даже когда им было запрещено. Молились украдкой, иногда даже ночью», – рассказывает Вячеслав Сабиров.

Он показывает мне шевроны для военнослужащих марийцев, которые собирается освятить с другими картами на горе. На каждом шевроне – флаг России, Башкирии и марийское изображение солнца – символ жизни. 

«Шевроны мы освятим и отправим на фронт ребятам. Всем, вне зависимости от региона. Их у нас более 500 штук и будет ещё больше. Чтобы они оберегали бойцов от пуль и снарядов. Знаете, я ведь много общаюсь с мобилизованными, добровольцами и от всех слышу – марийцы никогда не оставляют позиции, сражаются героически. И это повод для гордости. Вот так надо воспитывать наших детей!» – с пафосом говорит Сабиров. 

Позже я узнаю, что Вячеслав Сабиров проводит патриотические уроки в школах и объясняет, «как правильно надо любить родину»:

«Я говорю им – ребята, запомните, что такое родина. Это ваша мать. Вы же не хотите, чтобы вашу маму кто-то обидел? Нет. Вот и запомните. Если враг на вашу землю наступит, маму вашу могут обидеть, убить. Вот что я хочу донести. Что родину надо любить также, как и свою мать».

В это время уже вовсю хлещет промозглый дождь, небо заволокло тучами. Я знакомлюсь с женщинами, которые готовят для жертвоприношения Хозяину Горы гусей – их уже успели лишить жизни, предварительно прочитав молитву. От дождя они укрылись в юрте. Женщины со знанием дела ощипывают от пуха туши птиц.

До окончания «СВО»

Одна из них – марийка с широкой, обаятельной улыбкой. Она работает педагогом в небольшом городе на севере Башкирии, у неё есть дети. Имя свое она просит не называть.

В сентябре прошлого года мобилизовали ее супруга. Спрашиваю, какие новости.

«Всё хорошо. Он сейчас на юге Украины. Там ещё идут бои. Ничего не рассказывает. А я и не спрашиваю. Боюсь. Знаю лишь, что ему сказали, что там он будет до окончания СВО», – говорит женщина.

Кто-то из слушающих упоминает о молодой девушке, которая ездит к любимому в Луганск. 

«Он в пехоте. Невыездной пока. Ждем в отпуск, конечно…», – она подбирает слова.

«Мобилизовали его почти сразу.. Вызвали сперва в военкомат. А там органы сидят. Поставили перед фактом, мол, если не повестку не подпишешь, то 10 лет. Что делать, – пожимает плечами женщина и добавляет, что пыталась вернуть мужа, но тщетно. – Я всем писала. Дошла до Нины Останиной (председатель комитета Госдумы по вопросам семьи, женщин и детей – прим. ред.). Но без ответа. До Римы Баталовой (депутат Госдумы от Башкирии – прим.ред.). Вроде и обещали помочь, говорили, как в отпуск приедет, напишите. Но вот он вернулся в отпуск к нам, и как отрезали – до окончания СВО он будет там. Всё». 

Заглядывают другие женщины, просят щипать гусей побыстрее.

«Раньше отпуск давали по 5-6 человек из группы, а сейчас – по 1-2, поэтому всё медленно очень движется. Бывает, мы с ним разговариваем, а я слышу бабахи – бомбёжку эту…Звонит мне он вечером, когда связь есть».

Женщина показывает мне на телефоне окоп военнослужащих – землянку с телевизором, буржуйкой, местами для сна на 8 человек. На стенах – детские рисунки с надписями «Za Родину!» и «Za Мир!».

Вижу, как в руках у мужчины, который, наверное, раньше тоже молился в этой роще, теперь большое оружие. Он стреляет прямо из окопа.

Жена признается, что новости старается не смотреть, особенно по телевизору – где информация часто неправдивая, да еще и запаздывает.

«Говорит, что зрение стало слабое. Вода у них там плохая очень. Бывает, что её вообще нет – они её покупают. Многое сами покупают. Бывает, сидят на дошираках. Хотя вот как-то сазана недавно поймали. Зайцы у них там крупные. А гумконвой с помощью только второй раз за год дошёл. Что-то мы и сами отправляли. Генераторы, болгарку, лопаты, шуруповёрты, стройматериалы, клеёнку, гвозди, саморезы, письма, конечно же», – перечисляет женщина.

Спрашиваю, сколько денег уходит на все это.

«Да мы уже перестали считать, если честно». 

Женщина завершает свое дело и отдает гуся мужчинам – те перед началом большой молитвы начинают варить горячий целебный бульон. 

Позже я узнаю, что не все члены марийской общины республики активно выступили в поддержку «СВО». Один из картов, усилиями которого в том числе и возобновились спустя десятилетия моления в Актуганово, не пожелал участвовать в «благословлении» российских солдат. В марте 2022 года знахарь, общественный деятель Виталий Головин покинул страну и оставил религиозную службу в республике. 

«Для защитников мари молитвы действуют в одном случае – если война идет на их родной земле», – объясняет мне Виталий Головин. 

По его словам, в религии мари «действительно есть молитвы за военнослужащих, но лишь тем, кто охраняет границы государства, а не вторгается в чужое».

В знак протеста большинство картов разорвали отношения с Головиным.

Сразу после начала «СВО», в марте 2022 года йошкар-олинская община Марий Эл провела моления в священной роще с формулировкой «за скорейший мир». Однако сейчас для картов она фактически запрещена.

Молитва

Спустя пару часов на горе слышны молитвы. Одна за другой – в общем хоре. Каждый, кто хочет, подходит к карту у молельного стола, изобилующего угощениями: свежими блинами, белым хлебом, квасом, мёдом. В руках у пришедших людей – монеты и символическое угощение. Каждый из них называет имя близкого человека – «за кого просить» – и рассказывает о том, что волнует его больше всего. В основном, все просят Курык Кугыза о здоровье и благополучии членов семьи.

Все молитвы – исключительно на марийском языке. 

Анна поднимается на самую высокую часть горы. Сильный разбушевавшийся ветер буквально сносит её тоненькую фигуру. Пальцы рук покраснели. Анна раскрывает ладони и просит о том, чтобы её Андрей поскорее вернулся домой. Живым и здоровым. Карт просит об этом уже у Курык Кугыза. 

Спустя некоторое время, после того, как каждый из присутствующих поднялся на гору, звучит уже общая молитва. Уже после этого, заметно замерзнув, молящиеся пробуют освященную пищу. Дождь тем временем и не думает останавливаться.

Спустя 5 дней молений я узнаю о том, что в Актуганово состоялись похороны 38-летнего Александра Осинцева, добровольно ушедшего на фронт в июле этого года. В небольшом сюжете на местном телевидении рассказали о том, что он родился в неполной многодетной семье, закончил 9 классов Янаульской коррекционной школы-интерната, подрабатывал после окончания учёбы. Но, судя по всему, так и не нашел себя в мирной жизни. Погиб 4 октября. На церемонии прощания депутат башкирского Курултая (Госсобрания республики), многократная чемпионка мира по шашкам Тамара Тансыккужина, сказала родным, что Александр погиб «героем, сражаясь с силами коллективного Запада, с которым вынуждены сейчас бороться россияне». 

Геннадий ИВАНОВ

Баймакский район находится в часах шести езды от Уфы. Тут очень красиво. Впервые я приезжаю сюда летом, и вижу усеянные стогами широченные зелёные поля вдоль дороги… Живут тут преимущественно башкиры. Держится район на плаву благодаря частному подворью, рассказывает мне местная жительница и активистка Тансылу Аслаева. «Район выживает благодаря скотине, – начинает она. – Новых рабочих мест нет, производства нет. Мужчины уезжают на вахты. Кто не может или одинокие женщины – живут скотиной».

В пример Аслаева приводит знакомую семью, которая, по её словам, живет так, как и многие оставшиеся: «Муж работает на газовой котельной, зарплата небольшая, 10 тысяч. Жена работает в госучреждении, у нее 15 тысяч. Четверо детей. Им приходится держать скотину, потому что, во-первых, это мясо – семью надо кормить. А мы – люди, привыкшие к мясу. Башкиры едят мясо. Ну, и молоко, и масло, и сметана всегда будут. Здесь у нас в деревне нет магазинов. И потом, например, раз у них нет таких больших заработков, чтобы что-то крупное купить, они могут продать телёнка за 15-20 тысяч или тёлочку за 20-30. Прожить-то им хватит, а на крупное… Одеваться надо, и телефон надо модный, и телевизор надо».

«В других районах хотя бы колхозы сохранились, – продолжает она. – А у нас нет ни одного. Есть фермерские хозяйства, но они не крупные».

Но не единой скотиной жив район, судя по сайту местной администрации. Там указывается, что в 1837 году в районе был открыт золотой прииск, а уже в 20-30 годы 20 века его административный центр – город Баймак – стал одним из флагманов горнодобывающей промышленности: там добывалось 10% золота от общего объёма по стране. 

Это добыча продолжалась и всё советское время, и даже уже после развала СССР. «Им тут не рады», – резюмирует Тансылу нынешнее отношение местных к золотодобытчикам.

«Если хорошенько подумать»

«Золотодобыча нужна, – продолжает Аслаева. – Но когда она на благо народа и страны, как раньше. Раньше золото добывали же шахтным способом, и природе наносился минимальный ущерб. Но это было дорого: деньги нужны на оборудование и так далее. А сейчас золото добывают варварским способом: раскапывают карьер, а потом его даже не закапывают, то есть рекультивацию не проводят. И такая добыча карьерным способом занимает огромные территории».

Собственно, в этом и заключается основная претензия местных к золотодобытчикам: практически ничего не получая от их изысканий в районе, они теряют возможности добывать даже то нищенское пропитание, каким жили до сих пор.

Из-за работы золотодобытчиков, разрушается плодородный слой земли, пропадают сенокосы и пастбища, дороги разрушаются. «И воздух загрязняется, – продолжает Аслаева. – Эта пыль летит, покрывает близлежащие поля, леса».

Этой весной жители села Ишмурзино узнали о том, что некая «Евразийская горнопромышленная компания» получила лицензию на геологическое изучение местных недр – и решили организовать народный сход. Это мероприятие, по словам Тансылу Аслаевой, было согласовано. Оно собрало около полутора тысяч человек, из них человек 400 были местными, из Ишмурзино. (В самом селе живут около тысячи человек).

Тансылу объясняет повестку схода: «Сельсовет, оказывается, собрал ранее своих депутатов, и они решили дать согласие на разведку полезных ископаемых чуть ли не прямо под забором у местных, а у нас, как я уже говорила, скотиной живут. Если не будет сенокосных угодий, где сено косить? У нас земли мало, на горе сена не накосишь».

Председательницей схода была избрана местная активистка Рашида Файзуллина, а её заместителем – Ильдар Юмагулов (активистка плохо знает русский язык и ей понадобился помощник). «Рашиду знают, – рассказывает о ней Тансылу Аслаева. – Она из Ишмурзино. – Многодетная мама. Старший сын фермер».

Прознав о решении сельских депутатов дать добро «Евразийской горнопромышленной компании» на геологоразведку без согласия жителей, они решили прямо на месте переизбрать эту власть. По словам Аслаевой, присутствующие вначале выбрали новый состав депутатов из числа присутствующих. Голосовали просто поднимая руки: за каждого кандидата по отдельности. Затем эти депутаты выбрали главу сельского поселения. По информации СМИ, им стала местная общественница Аклима Афлятунова. 

«Всё это время вёлся бумажный и видеопротокол, был секретарь схода. Кворум по выборам был, но старый глава сельсовета, Загит Кашкаров, продолжает считать себя при исполнении. Он приходит на работу, видят его в кабинете, зарплату он получает», – констатирует Тансылу Аслаева.

Фаниль Тутманов, староста села (есть в Ишмурзино такая общественная институция, никакими официальными полномочиями не обременённая) назвал произошедшее в Ишмурзино беззаконием. Так он говорил в интервью местным СМИ: «В России я не видел никогда по телевизору, чтобы выбрали на улице депутата, главу или кого-то ещё. Это ведь должны быть выборы: надо предварительно выдвигать кандидатуру. Всё должно быть по закону».

При этом Тутманов признался, что в остальном разделяет возмущение местных жителей. «Я, конечно, против разработки. Должен же быть предел, – начал он. – Вокруг нас уже семь карьеров. Мы же должны как-то жить, скотину надо пасти. В основном мы живём за счет скотины. Работы нет, мужики почти все на севере – сам работал там восемь лет. И если хорошенько подумать, думаю, не надо этот карьер открывать».

Переизбрание сельсовета в Измурзине в итоге обернулось лишь протестной акцией. В сентябре в деревне прошли выборы, которые закономерно утвердили в прежней должности главу Кашкарова. Людей, избранных на народном сходе, до официальных выборов даже не допустили. «Административный ресурс в действии» – констатирует Тансылу. 

И всё же результаты того схода уже можно назвать определённо положительными.

После случившегося «Евразийская горнопромышленная компания» решила досрочно прекратить действие лицензии, уведомив об этом соответствующую структуру (копия заявления есть в распоряжении «Продолжения следует»).

«Народ вышел – они испугались»

Победа над «Евразийской горнопромышленной компанией» – не единственная на счету жителей Баймакского района. 

«Куда мы сейчас придём, там все изрыто», – башкирский активист Роберт (имя изменено) ведёт меня на первую точку, где недра разрабатывала золотодобывающая компания «Весна». Он показывает рукой на перепаханное небольшое поле и две березы поодаль. «Два дерева стоят же? – активист кладёт руки в карманы. – Там у них лицензия заканчивается. Но по факту они вышли за её пределы. Этот участок к лицензии не относится».

«И этот тоже, – он показывает рукой на второе голое поле неподалёку. – За два дня землю тут перекопали. Народ весь вышел сюда, они испугались и быстренько рекультивацию провели. Ну, по их мнению, это рекультивация, – Роберт усмехается. – Никакой технологии не соблюдали. Просто выровняли землю и всё».

– А что должны были сделать?

– Деревья посадить.

Роберт говорит, что на этом перепаханном поле раньше находился неофициальный сенокос одного местного жителя, а «сейчас сено тут косить уже невозможно». В то, что все эти земли когда-то будут рекультивированы, он не верит. 

Понимание важности сохранения природы, продолжает Роберт, пришло людям несколько лет назад – после победы в борьбе за шихан Куштау, который власти республики передали для разработки «Башкирской содовой компании». Это решение тогда вызвало мощный протест башкирских активистов.

Они разбили палаточный лагерь у подножия шихана, чтобы не пропустить спецтехнику. В ответ компания наняла ЧОП «Вершина», чьи бойцы, как заявляли защитники природы, били их резиновыми дубинками и распыляли слезоточивый газ.

В конце концов, глава республики Радий Хабиров предложил активистам переговоры, в ходе которых заявил о передаче в Минприроды России документов на присвоение шихану охранного статуса.

Мы на второй точке золотодобытчиков. Здесь разрабатывала недра другая компания – «Графское». Роберт показывает на небольшое перекопанное поле: «В этих местах они чернозём выкопали и техникой промыли».

– А зачем моют чернозём?

– Там тоже золото.

Обе точки добычи сейчас стоят заброшенные, обезлюдевшие. Дело в том, что после многочисленных жалоб местных активистов председателю СКР Александру Бастрыкину в прошлом году были возбуждены три уголовных дела – по фактам нарушения правил охраны окружающей среды (статья 246 УК РФ). 

В первом случае обвинение предъявили – по информации СМИ – владельцу «Весны» Марату Альгужину. По версии следствия, с февраля 2019 года по сентябрь 2022 года компания незаконно добывала золото на землях сельхозназначения за пределами лицензионных участков. В результате такой работы был повреждён плодородный слой почвы на площади более 35,7 гектаров. Общая сумма ущерба составила около 5,5 миллиардов рублей. Имущество компании арестовано. Уголовное дело рассматривает Баймакский районный суд. 

Если говорить о двух других уголовных делах, то, как писали СМИ, в них упоминаются две компании: «Графское» и «Таналык» (у организаций один учредитель – предприниматель Константин Хамуляк). По версии следствия, эти коммерческие компании тоже стали разрабатывать недра за пределами лицензионных участков, что также повлекло уничтожение плодородного слоя почвы. 

В начале июля Хамуляк был задержан за взятку сотруднику ФСБ при попытке откупиться от расследования уголовного дела. Размер взятки, по информации СМИ, составил 200 тысяч рублей.

Активисты, с которыми мне удалось пообщаться, приветствуют возбуждение уголовных дел, но говорят, что этого недостаточно. «Их судят, выгоняют, но рекультивацию они так и не провели», – говорит Тансылу Аслаева.

Избранник против народа

После прошедшего в деревне Ишмурзино схода стало известно, что на Ильдара Юмагулова и Рашиду Файзуллину, которые были застрельщиками на том самом протестном митинге, был составлен рапорт об административном правонарушении. Их заподозрили в самоуправстве (речь, видимо, идет, о статье 19.1 КоАП РФ). Об этом Юмагулов рассказал в видеообращении на своем YouTube-канале: «Являясь заместителем [председателя] схода граждан, я поднимал вопросы на голосовании. И этим, оказывается, совершил самоуправство».

По его словам, с инициативой привлечь активистов к ответственности выступил глава администрации района Фанис Аминев. Тем не менее, в Баймакском районном суде, куда поступили материалы дела, приняли иное решение. «Суд был, нас не привлекли», – резюмировал Юмагулов.

Чуть позже в группе местных активистов «Ирандыкский сабантуй», в которой состоят 9,5 тысяч человек, был выложен пост о том, что депутат Госдумы от Башкирии Зариф Байгускаров (входит в комитет по экологии, природным ресурсам и охране окружающей среды), якобы написал заявление в местный Следственный комитет с требованием проверить на экстремизм как эту группу, так и другие, где были «посты про экологические проблемы, сходы».

«Вот так народный избранник, который должен работать в интересах народа, страны, пошёл против этого же народа. Но, видать, у него другие интересы», – говорилось в сообщении группы.

На момент подготовки текста «Продолжение следует» не обнаружило на странице Байгускарова комментария касаемо якобы поданного заявления в СК (в соцсети он часто публикует тексты на политическую и экологическую тематики). Тем не менее, ранее, после проведенного схода, он критически высказывался о его организаторах: «Я обеспокоен некоторыми поднятыми вопросами в сходе граждан в Ишмурзино, где, помимо вопросов недропользования, выбирали депутатов и главу сельского совета. Эти вопросы необходимо решать в рамках действующего законодательства, во время проведения выборов. Это не вина собравшихся людей, обеспокоенных за нашу природу, а тех, кто это организовывал».

Официально в СК эту ситуацию не комментировали.

Сердце башкир

Проехать на ещё одну точку золотодобытчиков Роберт решает мимо горного хребта Ирандык, одного из отрогов Уральских гор, который пролегает с севера на юг на 110 км. Наиболее ценные в природоохранном плане территории Ирандыка, включая памятник природы озеро Талкас, расположены в Баймакском районе. Здесь отмечены на гнездовании многие из редких крылатых хищников, которые внесены в Красную книгу России: беркут, большой подорлик, степной лунь, змееяд и филин. Но, несмотря на это, по словам Роберта, все эти земли власти могут превратить в промышленную зону.

Дело в том, что в феврале этого года Департамент по недропользованию по Приволжскому федеральному округу выбрал исполнителя по поиску марганцевых руд в двух районах республики: Абзелиловском и Баймакском (куда входит и хребет Ирандык). В аукционе победила Уральская геологосъёмочная экспедиция. Согласно аукционной документации, она должна, в частности, до конца декабря 2025 года «изучить на объекте вещественный состав марганцевых руд и разработать рекомендации по проведению дальнейших геологоразведочных работ на перспективных участках». На эти цели компания могла получить из федерального бюджета 255 миллионов рублей. Эта новость, по словам Роберта, возмутила местных жителей.

«Посмотрите направо! Мы идем параллельно с хребтом! – говорит он, показывая на огромную гору. С его склонов должны сбегать многочисленные ручьи. Мы этого не видим. – Ирандык – это не только источник воды. Это наше сердце – сердце башкир».

***

«Дорогу! Дорогу столу!» – кричит, размахивая руками, женщина снующим повсюду односельчанам. Позади волочится мужчина. Он несёт скамейку и небольшой стол. Поставив мебель на площадке перед домом культуры села Темясово, оба теряются в толпе.

Так собирается новый сход. На нём – около трёх тысяч человек.

«Кругом надо встать!» – экоактивист Ильдар Юмагулов просит в микрофон собравшихся немного отойти. В центре площадки появляются поспешившие в район после недавних событий в соседней деревне Ишмурзино высокопоставленные чиновники республики: вице-премьер правительства Азамат Абдрахманов, министр природопользования и экологии Нияз Фазылов и глава департамента по недропользованию по ПФО Алексей Грицук. Справа от них – несколько мужчин крепкого телосложения в штатском. 

Среди участников схода есть и сотрудники полиции. Их служебными машинами перекрыты въезды к дому культуры.

Взгляд некоторых полицейских устремляется к активисту, внезапно прокричавшему: «Нет разработке Ирандыка!!!»

Одним из первых слово берет Алексей Грицук – чиновник в тёмно-сером костюме и белой рубашке. Он пытается убедить людей, что никакой разработки хребта Ирандык не планируется. Там, по его словам, пройдут «исследования, которые коснутся западной части площади и восточной». Эти слова вызывают гнев. «А зачем разрабатывать тогда Ирандык?» – кричит мужчина в синих джинсах под свист других.

«Исследование подразумевает отбор образцов, – Грицука из-за свиста и гомона плохо слышно. – Геофизические исследования и неглубокое бурение мобильными установками. Всё!»

«Исследование? Что там ищут?» – выкрикивает женщина.

Ильдар Юмагулов просит присутствующих утихомириться, говоря, что башкиры – воспитанные люди: «Давайте это покажем. Пусть выскажется. Мы проводим сход граждан культурно».

Грицук говорит: подобные исследования проводятся периодически по всей стране – по госзаданию – для инвентаризации недр.

«Вопрос был, – спрашивает уже сам Юмагулов, – Какова цель вот этих всех исследований, если народ против?»

«Цель – научная», – отрезает Грицук.

«Алексей Николаевич, народ вас услышал, – начинает Юмагулов. – Оказывается, изучение проходит просто так. Понимаете, просто так. И просто так из федерального бюджета выделяется 255 миллионов рублей. Это просто так!»

«Не просто так, а с научными целями!» – парирует тот.

«С научными целями? – удивляется Юмагулов. – С научными целями можно изучать наш Ирандык как культурное наследие! Сколько у нас там курганов! Это наше народное достояние!»

По словам следующего выступающего, главы минприроды Нияза Фазылова, изучение хребта проводилось и в советские годы и сейчас нужно для понимания, какие там есть полезные ископаемые.

Тут же в полемику вступает эколог из соседнего города Учалы Эльвира Галлямова. Она говорит, что понимает, «России нужен металл, золото, но люди должны понимать – что Россия даст взамен. Дороги, школы, ФАПы, поликлиники. – начинает она под одобрительный гомон. – Вот я, например, раньше думала, что в Учалинском районе дороги плохие. А это у вас дороги плохие!»

В конце схода, не поверив обещаниям чиновников, собравшиеся записывают видеообращение на имя президента страны, главы Следственного комитета и Генерального прокурора. Граждане просят защитить их земли от «недобросовестных коммерческих недропользователей», включая и «жемчужину края – гору Ирандык», присвоив ей статус нацпарка.

«Только в Баймакском районе открыты уголовные дела, предъявлены иски недобросовестным добытчикам на сумму более чем 7 млрд рублей. А сколько ещё дел не дошло до суда?! В связи с этим мы просим изменить закон, чтобы пользование недрами осуществлять только при положительном решении народного схода жителей», – говорится в обращении.

Осенью стало известно, что контракт на геологоразведку хребта Ирандык был расторгнут. Об этом сообщил глава аппарата правительства Башкортостана Азамат Абдрахманов на оперативке с участием главы региона.

По его словам, само решение было принято ещё в конце августа Роснедрами и подрядчиком из-за «бесперспективности проведения дальнейших работ». 

«В геологическом информационном отчёте компании, которая провела изучение, включающее сбор, систематизацию, анализ геологических, геохимических и геофизических материалов предшествующих работ, отражено отсутствие динамики вещественного состава рудовмещающих пород и качества марганцевых руд. С учетом фактической неизменности запасов геологических минералов, обозначена бесперспективность проведения дальнейших работ», – сообщил Абдрахманов во «ВКонтакте».

Как сообщали СМИ, Александр Бастрыкин поручил возбудить уголовное дело после видеообращения о возможных нарушениях природоохранного законодательства в Башкирии. 

С приходом холодов события на украинском фронте, кажется, начали замирать. Во всяком случае, интенсивность боёв сегодня уже значительно ниже того, что было летом.

Никто, конечно, не строит иллюзий о том, что украинский конфликт близок к своему завершению. То там, то здесь проскальзывают сообщения об уже готовящихся зимних и весенних наступлениях. Но пока природа в ожидании зимы даёт небольшую передышку, «ветераны СВО» возвращаются домой, в отпуск, на побывки. И яркие впечатления, боевые ранения и переломанная войной психика – лишь малая часть того, что эти люди привозят «из-за ленточки».

Чёрные кресты

Михаил Еланцев (имя изменено) – свердловский предприниматель. В 90-е он занимался импортом бытовой и компьютерной техники. Но с приходом на российский рынок крупных компаний его бизнес начал сходить на нет. Пришлось менять специализацию. Так Михаил переквалифицировался в поставщика раритетной и эксклюзивной техники, а со временем занялся уже исключительно одним антиквариатом. Это оказалось не таким уж провальным бизнесом, и в начале 2000-х мужчина открыл свой первый магазин. С тех пор через его руки прошло огромное количество самых удивительных и уникальных вещей.

Казалось бы, прожжённого бизнесмена уже ничем нельзя удивить. Однако с недавних пор к нему в магазин начали захаживать люди, разительно отличающиеся от аудитории подобных салонов. Мужики в военной форме, с большими цвета хаки рюкзаками наперевес – Михаил быстро смекнул, что в магазина их привела отнюдь не внезапно проснувшаяся любовь к старине:

«Где-то месяц назад пришел вагнеровец. Невысокий такой, коренастый, в форме. Предложил купить вагнеровские награды: “За взятие Соледара” и “Бахмутская мясорубка”. С документами, всё чисто…»

В отличие от государственных наград, ордена и медали ЧВК «Вагнер» продавать не запрещено – официально никакого отношения именно к государственным знакам отличия они не имеют. Так, побрякушки под торговой маркой «Вагнер». Так что Еланцев заинтересовался. 

В документах было указано, что боец получил их буквально в мае. У опытного бизнесмена это вызвало удивление, ведь обычно такого рода предметы приносили родственники или сами награждённые, оказавшиеся в затруднительном материальном положении. Этот же, по словам Михаила, не смахивал ни алкоголика, ни на бомжа:

– Оказалось, он только недавно вернулся. Рассказал, что пил месяц. Думал, говорит, что видел в своей жизни всё – а туда съездил, и оказалось, что ничего не видел, ничего…

Вот, к примеру, он стоял с сослуживцем разговаривал – а упал снаряд – и всё, у него на глазах от человека только половина осталась. Он верхнюю половину сослуживца схватил и от осколков ею укрывался.

У самого контузия и бок пробило. Теперь, говорит, назад ни ногой. После того, как вернулся, хочет забыть эту войну как страшный сон. Поэтому награды и принёс.

Взгляд Михаила блеснул хитрецой, краешки губ вытянулись в лукавую улыбку.

– Ну, думаю, надо же помочь человеку. Вошёл в положение. Я у него их взял, а он, видимо, своим растрещал. Короче, повалили ко мне один за другим. Кто-то сам свои ордена тащит, за других кореша приносят.

То ли пытаясь перебороть мой скепсис, то ли просто из желания похвастаться, Михаил пригласил меня в подсобное помещение. Открыв тяжелую дверь сейфа, он достал несколько коробок с прозрачными пластиковыми крышечками. На обитых красным бархатом подушечках лежали чёрные эмалированные кресты, своим дизайном больше напоминающие «ачивки» из компьютерной игры, нежели реальные боевые награды. Разве что вагнеровская медаль «За отвагу» со старинным аэропланом и танком Т-35 на аверсе ничем не отличалась от своего советского аналога. 

К каждой награде прилагалась книжка с именем-фамилией и номером. Из одной такой книжки я узнал, что человек, который принёс «Бахмутскую мясорубку», был в третьем десятке награждённых за захват этого печально знаменитого украинского города.

Запах смерти

Как вскоре выяснил Михаил, собственные награды – это самое безобидное из того, что готовы сдать в комиссионку вчерашние фронтовики.

– Две недели назад приходит мужик. Одет по гражданке – но по глазам уже все понятно. Они у него бегают, бешеные, как у собаки, которая попробовала крови. Глаза неадекватные и энергетика поганая. Как будто смертью пахнет. Я на него смотрю и сразу понимаю, что оттуда, – рассказывает Михаил, морщась и похлопывая себя по груди. Заметно, что даже вспоминать об увиденном антикварщику неприятно.

Впрочем, переборов внезапно возникшую брезгливость, хозяин магазина всё же поинтересовался у гостя целью визита – думал, что это очередной вагнеровец, который решил продать медали. Но нет.

– Он телефон достаёт, говорит: смотри, чё есть… Полез в фотографии. Смотрю – и аж хуево стало. Там шевроны, патчи, флаги украинские. Все какие-то грязные, обгоревшие, некоторые – в крови. Какие-то с фамилиями и позывными прямо… Дальше листает – а там уже трупы. И украинцы, и наши. Танк сгоревший, чья-то голова. Он вообще нормальный человек, такое снимать?! И ещё дальше листает и улыбается. Говорит: шевроны купи. Ещё хвастается, что он их лично с двухсотых снимал.

Меня затрясло. Говорю: нет. Ничего не надо, мы такое не берём. Сказал, есть ещё каски, и бронежилеты. А мне всё, уже сердце прихватило, мне ничего не надо – лишь бы он со всеми своими фотографиями отсюда свалил.

Говорю: ничё не надо спасибо, закрываемся. Только когда он ушёл, я уж подумал: ну, каску-то или бронежилет можно было бы прикупить… Да и ладно.

По словам Еланцева, несмотря на то, что он считает себя бизнесменом, к подобным предложениям он всегда относился отрицательно. Вспоминает, что испытывал нечто подобное лишь однажды, в начале 2000-х. Тогда в одном из районов города строители наткнулись на старое кладбище, и кто-то из рабочих принес ему в лавку целую коробку нательных крестов. 

– Вроде серебро, и если переплавить – то денег стоит, но я тогда тоже отказался. Потому что одно дело монеты или патефон – это история и быт. А другое – такие вещи. Оно уже мёртвое, их в жизни быть не должно, они с людьми ушли… Это как если бы труп выкопали и принесли. Даже если для кого-то хохлы – враги, но смерть-то всё равно нужно уважать.

Кровавый лот

Михаил признаётся, что не является специалистом по современной военной фалеристике (коллекционирование наград – прим.ред.), всю информацию он черпает из интернета. Туда же, на специализированные сайты, переместились и все ценители артефактов, подобных тем, что несут ему вагнеровцы.

Если забить в строке поиска слова «Трофеи Украина», специализированный сайт Мешок.ру тут же выдаст широкий ассортимент объявлений о продаже амуниции, военной экипировки, наград и знаков отличия ВСУ – всё вплоть до полицейских нагрудных жетонов. Цена на украинские каски и бронежилеты в среднем колеблется от 8 до 50 тысяч рублей. Нашивки и шевроны ВСУ можно найти по цене от 350 рублей, личные жетоны украинских военнослужащих из соображений безопасности продавцов открыто не выставляются, но при желании их можно найти в пределах 800-1500 рублей, в зависимости от состояния. Дешевле всего стоят обгоревшие.

Справедливости ради стоит отметить, что и по другую сторону границы, преимущественно на торговой площадке Ebay, также можно встретить такие же предложения – но там уже российские трофеи. Ценники – в долларах и евро, а в описании везде приписка о запрете на пересылку в РФ.

Кажется, именно запрет на денежные операции с участием российских карт, уход крупнейших логистических компаний и пристальный контроль со стороны государствa за всем, что происходит в интернете, – всё это и привело к тому, что трофейный бизнес уходит в оффлайн.

Как рассказал, один из моих собеседников, коллекционер и эксперт по отечественной фалеристике Александр Семёнов, с начала конфликта его коллеги стали частыми гостями в южных и юго-западных регионах: 

– Дороже всего из «легалки» стоят украинские ордена и другие награды. Особенно 2014-2015 годов, времен АТО, ещё до реформы. Они редкие и их мало, особенно у нас. (Медаль участника АТО, будучи одной из самых массовых в Украине того периода, на российских профильных сайтах стоит сегодня в районе 13 тысяч рублей. Притом что украинские же кресты «За мужество», выданные в период нынешнего обострения, оцениваются в среднем от 2,5 до 5 тысяч рублей). Парни, кто с самого начала подсуетился, а это май-июнь прошлого года, после Мариуполя такое нашли, что не то что у нас, в Украине в единичных экземплярах было. Сейчас, конечно, уже интересного меньше. Каких-то эксклюзивов уже не найдёшь. Но так, по мелочи всё равно скупают.

По словам Семёнова, больше всего редких вещей можно найти в Ростове-на-Дону, Белгородской и Брянской областях. В Крыму, рассказывает Александр, больше предложений почему-то в Евпатории. Если же говорить про столицу, то там оборот трофеев из зоны СВО централизован и поставлен на поток:

– В Москве абсолютно отбитые ребята, работают прямо на вокзалах через золотников. Если видят, что чувачок оттуда – берут в оборот за три копейки, скупают всё подчистую. А вечером связываются с заказчиком.

Вместе с тем, цинично отмечает коллекционер, пока конфликт не окончен, сложно судить об общем количестве и, как следствие, о конечной стоимости трофеев.

Война с зеркалом

Нам удалось пообщаться с непосредственным участником «СВО», который на условиях анонимности смог приоткрыть дверку на внутреннюю кухню. Он рассказал, как на фронте относятся к «трофеям», и что из взятого на фронте стараются привезти в РФ.

Виктору (имя изменено) 26 лет. Высокий крепкий молодой человек родился в Омске, в семье военных, поэтому и вопрос о том, с чем он хочет связать жизнь, для него не стоял: сразу после окончания училища, задолго до войны, он подписал контракт. И с первых месяцев «СВО» принимает участие в боевых действиях в Украине. 

– Я здесь в командировке, – говорит он, когда мы встречаемся. – Надо набрать «контрабасов», и привезти гуманитарку. А так из- за ленточки с прошлого года не вылажу. Отпускают раз в полгода – погощу дома две недели, и назад. 

– Не страшно возвращаться? 

– Гонишь, что ли? Когда почти два года воюешь, уже ничего не страшно, – смеётся парень. – Мне на гражданке хуже… Еще когда девушка ждала, что-то тянуло, а теперь…

Не могу объяснить – оно здесь всё какое-то ненастоящее. Мне не заходит. Люди что-то делают, о чём-то говорят, а ты слушаешь и блять… Короче, понимаешь, что это хуйня, мелочь какая-то. А там в окопе одну сигарету на троих раскуришь – и вот она жизнь.

По словам Виктора, большая часть вывозимых из Украины трофеев – военный ширпотреб. Каски, шевроны, разгрузочные жилеты, жетоны, украинские награды и холодное оружие. В самом начале кампании особой популярностью пользовалась обувь, армейские берцы, в большом количестве оставшиеся на складах. Однако в Россию их никто не вёз, их использовали по прямому предназначению на передовой.

Первым ценным трофеем Виктора стал наградной пистолет, который он нашёл в «располаге» одного из подразделений ВСУ. Но привезти его домой у молодого человека не получилось: оружие изъяли на пограничном КПП, когда Виктор ехал в отпуск. После чего идею с такими трофеями он отбросил.

– Зачем тебе оружие?

– В смысле – зачем? Вот тебе бы предложили: хочешь автомат? Ты что, отказался бы? А там никто ничего не предлагает, оружия там горы, и какое хочешь. Хочешь наше, хочешь иностранное, гранат до жопы. Вот только хрен ты его оттуда вывезешь. Не, ну если заморочиться, то можно. Калаш под кроватью никогда лишним не будет… Но просто так стволы не провезти, там фейсеры на границе стоят. Всех жёстко дрючат. Даже гранты отбирают. Так – тепляк (тепловизор – прим.ред.), прицел, бинокль, каску – что-то, что в бою добыл – вот это можно провезти.

Я сидеть не хочу, поэтому всё оружие там, за ленточкой. Ножик максимум привезу, и то – если кому-нибудь на подарок, если попросят. Поначалу всё интересно было. Хотелось прям всё взять и спрятать, а сейчас даже если 74-ка (автомат АК-74 – прим.ред.) укровская валяется – уже отношение такое… Ну валяется, она и валяется, просто как мусор. Поднимем на хранение отнесём, и забыли.

– Хочешь сказать, что вообще ничего не вывезти? – со скепсисом поинтересовался я у военного.

– Я так не сказал. Варики есть, и если заморочиться, то можно. Дырок в границе хватает даже сейчас. И у нас, и у них. ДРГшки (диверсионно-разведывательные группы – прим.ред.) ведь как-то лазят. И хохлы к нам, и мы к ним. Но только это рискованно… Можно напороться на своих, а там никто спрашивать не станет – завалят и всё. Там правило: сначала стреляй, думай потом. И нахуя это надо? Ради трёх калашей жопой рисковать? Те, кому стволы нужны, их в основном закапывают – как раз укровские, чтобы они по нашим базам не светились. Так и говорят: когда всё уляжется, чтобы вернуться.

– Ты понял, для чего и с кем ты там воюешь?

– Да как сказать… У них всё такое же: оружие, техника – и в армии, как и у нас, такой же бардак. Когда заходим на позиции, там их двухсотые. Имена те же, фамилии те же, позывные такие же, лица – всё как у нас. Только форма другая, НАТОвская. И они ещё язык свой ублюдский придумали. А так иной раз смотришь на них – и как будто с зеркалом воюешь. 

Артём ТЕРЕЩЕНКО

Курганская область, находящаяся в глубоком тылу, живёт обычной жизнью практически не отличимой от той, что была до 24 февраля 2022 года. Новости про атаки на Белгород, Ростов, Курск и даже на Москву воспринимаются здесь точно так же, как когда-то воспринимались телевизионные репортажи из Сирии, Ливии и Ирака. Это что-то далёкое, нереальное, да и не такое уж интересное.

Сегодня в Кургане только плакаты с рекламой контрактной службы напоминаю о том, что война – это не выдумка, что она на самом деле где-то идёт. А фотографии погибших участников СВО давно пропали с улиц. Война – это уже не про героизм, не про защиту родины, «освобождение» – это про деньги. Всё громче в курганских ПАЗиках звучат объявления с предложением подписать контракт и единовременно получить сумасшедшую для Кургана сумму «от 200 тысяч рублей», полный соцпакет и, немаловажный аспект, – статус. 

Однако жизнь в России давно учит приглядываться не только к заманчивым предложениям, но и к тому, что пишут под ними мелким шрифтом. С начала конфликта прошло уже больше полутора лет. И сегодня уже можно судить о том, с чем возвращаются домой участники конфликта, как в реальности встречает их родина, что думает общество о них и они – об обществе. 

300

Помимо военного производства, еще со времён той войны Курган, стоящий на Транссибе, был известен как город госпиталей. Даже нынешнее здание правительства Курганской области во времена Великой Отечественной работало в качестве больницы. А бывшее госпитальное кладбище, считавшееся тогда крупнейшим в городе, было позже переустроено – и теперь носит помпезное название «Парк Победы». 

Вот и сегодня раненых бойцов снова свозят в Курган. Они проходят лечение в нескольких госпиталях. Прежде всего, это Областной Госпиталь ветеранов и Национальный медицинский исследовательский центр травматологии и ортопедии имени академика Илизарова. Оба эти учреждения расположены на окраине города, в поселке Рябково. И хотя вопросы реабилитации военнослужащих чувствительны для воющего государства, и, как правило, не афишируются, улицы поселка Рябково бессовестно раскрывают эту охраняемую тайну. На лавочках, в магазинах – да повсюду, вы безошибочно распознаете этих мужчин. Они выделяются из общей массы: их ноги и руки изрыты шрамами от затянувшихся пулевых и осколочных ранений. Лица и руки пестрят розовыми, светлыми лоскутами свежей кожи – это следы ожогов. Они много курят, у некоторых – чёрные лица, и это явно не курортный загар. С посторонними мужчины общаются неохотно, коммуницируя лишь между собой.

Но есть и те, кто держится особняком от братьев по оружию. Один из таких – Рустам Аббасов (имя изменено), коренастый мужчина около 40 лет. Рустама мы встретили на здешней спортивной площадке, он кадровый офицер, родом с Башкирии. Весной этого года мужчина получил тяжёлое ранение в ходе боёв на Запорожском направлении: 

«Мы держали передний край. Только стемнело – укропы начали «насыпать», прижали нас к земле, вообще лупили со всего, что у них было. Час или полтора так продолжалось. Мы зарылись, сидим ждём. И слышим танк. Метров двести или двести пятьдесят от нас, а где именно – ни хрена не понятно. По нам долбят: не высунуться, не посмотреть. А в такие моменты секунда на час растягивается. Решили: хули ждать, надо уже посмотреть. Только один высунулся на пять секунд – и хуяк прямой наводкой по нам прилетело».

По словам Рустама, разрыв был такой силы, что он тут же потерял сознание. Пришел в себя, когда бой закончился – от невыносимой боли:

«Очухался от того, что нога под рукой лежит. Ору, зову своих, а сам нихуя не слышу. От боли пошевелиться не могу. Двоих сразу задвухсотило, там без вариантов. Еще один был трехсотый, но там кишки в кашу, он даже до эвакуации не дожил… А я про себя думаю: если оторвало ногу, то всё, пиздец, кровью истеку. Хуй знает сколько я там валялся… Перевернулся, смотрю: нога на месте.

Когда Рустама вытащили, оказалось, что осколок снаряда буквально разрубил мужчине бедренную кость, а иссеченная осколками нога держится лишь на сухожилиях.

Бедренная артерия оказалсь чудом не задета, и это спасло Рустаму жизнь. В полевом госпитале сначала сказали: ампутировать. Но потом решили попробовать ногу сохранить. 

Какое-то время Рустам лечился в госпитале в Подмосковье, а потом его направили в Курган. Несмотря на спасение и на то, что даже ногу удалось сохранить, мужчина, кажется, придавлен грузом новых проблем. Главная из которых – неизвестность . 

«У нас в семье все военные – я, отец, брат. Ногу пришпандорили, но один хуй, я теперь инвалид. Со службы не гонят, сказали, место и должность дадут. Я ещё лечусь, но пока не знаю что буду делать дальше».

На мой обывательский вопрос о видении сроков завершения конфликта офицер отвечать отказался. Сказал, что на такие комментарии его никто не уполномачивал.

Жизнь впереди

Получение инвалидности после ранения в бою – это отдельный квест. Алевтина Шакурова – юрист, у нее небольшой офис в центре Кургана. Женщина в прошлом – сотрудница одного из военкоматов, а сегодня помогает военнослужащим в оформлении документов. Она так и говорит: «Моя сфера деятельности – оказание помощи в получении статуса ветерана боевых действий и выплат». Её услуги востребованы, за помощью обращаются не только раненые. Но, по словам Шакуровой, именно с ранеными приходится сложнее всего, поскольку во время лечения их активно «обрабатывают»:

«За них плотно берутся ещё в госпиталях, работают и психологи, и врачи. Говорят: зачем тебе инвалидность? С нею ни в органы не возьмут, ни на нормальную работу не устроиться. Не надо тебе никакой инвалидности. Ты молодой, у тебя же вся жизнь впереди, – цитирует Алевтина рассказ одного клиента. – Если человек соображает – обращается к нам. Мы помогаем. А есть такие, в особенности из деревень, кому на комиссии сказали, что они здоровы, – и всё, никаких вопросов, никаких претензий. 

Только потом приезжает его мама или жена и спрашивает: как же так? У Серёженьки почки нет и вместо ноги культя, особая диета, список лекарств на десятки тысяч. А по документам всё в порядке, богатырь! 

Приходится объяснять, что их Серёженьке в госпитале лапшу на уши навешали, а он и рад».

По словам правозащитницы, сотрудникам госпиталей с такой лёгкостью удается манипулировать людьми, поскольку в нашем обществе глубоко укоренилось отношение к инвалидам как к обузе:

«Инвалидность воспринимается ими как ущербность. Она их пугает. Да и психологи работают в том же ключе. Мол, ты сильный, молодой, здоровый – зачем тебе это всё? А то, что инвалидность – это пенсия, льготы, обеспечение лекарствами, санаторно-курортное лечение, проезд по региону – об этом никто им не говорит».

По мнению Алевтины, государству невыгодно брать на баланс такое большое количество молодых и ещё вполне трудоспособных граждан. Из-за чего по медицинским учреждениям и ведомствам якобы спущена разнарядка – минимизировать количество лиц, претендующих на инвалидность. Пока что в ход идут уговоры, «социальная инженерия». Но в целом юрист допускает, что основания для получения инвалидности третей группы – наиболее легкой – в ближайшее время могут быть пересмотрены в сторону устрожения.

Плачет по ночам

Когда Алевтина говорит про большое количество молодых мужчин, претендующих на инвалидность – она не преувеличивает. Проблему уже почувствовали многие. В регионах создаются целые организации по реабилитации участников СВО. В Кургане такой организацией стал благотворительный фонд «Защитники Отечества». Возглавляет организацию известная в городе общественница и депутат Курганской городской думы Наталья Семина. 

До войны Наталья Викторовна занималась тем, что оказывала помощь в реабилитации наркозависимых. Много лет назад эта невысокая, хрупкая женщина из-за наркотиков потеряла сына, вероятно поэтому всю нерастраченную материнскую любовь она решила куда-то направить. Например, на молодых парней, которым нужна помощь. И если раньше это были наркоманы, то сегодня по мнению Семиной, одна из самых незащищенных групп – это вчерашние солдаты.

Наталью Викторовну мы встретили на её новом рабочем месте: с 1 июня для реабилитации военнослужащих из зоны СВО мэрия выделила небольшое помещение в центре города. Первый этаж обычной кирпичной пятиэтажки, вход с торца. Несколько просторных кабинетов, столовая. На стенах » детские рисунки с «патриотической тематикой»: танки, самолёты, мужики в военной форме: «Мой папа – герой». 

Тут помогают не только тем, кому выпало это счастье – вернуться, но и родственникам погибших. 

«Им нужна не только медицинская, но и психологическая помощь, – рассказывает Наталья. – Вот есть парень с Варгашей. Ему руку, как рукав – чик и отняло. Приходит весь такой живчик, улыбается, шутит, что-то показывает, как ни в чем ни бывало. А мать потом говорит: «А чего он не рассказывает, как по ночам-то плачет?» 

Таких, кто плачет, но не рассказывает – много. По словам Натальи, их организация также помогает изыскивать средства на протезы. 

«Официальная цена протеза – 250 тысяч рублей, это просто имитация руки или ноги. Но чтобы молодому парню поставить нормальный – я его называю «живой» – протез, нужно уже от 450-500 тысяч рублей. Мы предлагаем помощь. Одни соглашаются, другие нет. «Не надо, мы сами».

Кроме того фонд занимается трудоустройством вчерашних военнослужащих, однако очередей из желающих работать в мирной жизни пока что-то не наблюдается.

«Когда там он получал 240, 210, 250 тысяч, а в Кургане ему предлагают 30, бывает очень трудно такое объяснить. Немногие горят желанием работать… Прямо сейчас на предприятиях формируются специальные квоты для участников СВО. Но тоже не просто так: все работодатели, просят что-то взамен, например, облегчения налоговых условий».

Дело житейское 

Пока мы разговариваем, в кабинете без умолку звонит телефон, а в открытые двери кабинета справа от входа практически без остановки идёт людской поток. Сотрудники центра, родственники военнослужащих, жёны, матери, подруги. Одно на всех выражение лица: растерянность, непонимание, застывшая мольба. 

Юридическая неграмотность, и без того свойственная нашим людям, в условиях СВО оборачивается житейской катастрофой. Даже в мелочах. Элементарные вопросы, вроде сообщения банку об отбытии взявшего кредит сына, мужа, брата в зону конфликта, многих приводят в замешательство.

По старой советской привычке люди продолжают надеяться на государство. Что именно оно уведомит кредитные организации о том, что заёмщик защищает родину в соседней стране.

Увы, эти надежды редко оправдываются: военнослужащие не успевают оформить кредитные каникулы, и львиная доля их денежного довольствия продолжает идти на процент по взятому на гражданке микрозайму:

«Меня вот что поражает. Люди уходят на войну. Ну, казалось бы, соберитесь семьёй, обсудите, что и как. А вместо этого потом выясняется: его забрали, а ни банки, ни коммунальщиков он не предупредил. Многие приходят выбивать отсрочку по кредитам – но уже постфактум, когда долг накопился. Бывают и другие случаи. Человек, например, погиб. И выясняется, что они 5, 10, 15 лет вместе прожили, но так и не расписались. И тут начинается делёжка с родителями! Нет, для меня это совсем уж неожиданностью не было – но чтоб настолько…»

Кроме того, очень сложные ситуации возникают с теми, кто возвращается «на гражданку» после тюрьмы:

«Вот приходят с войны отсидевшие, тем более с больших сроков. Он вернулся – а родственники его и не ждали уже, из квартиры он выписан, дом или квартира продана, взяли деньги и уехали. Ни кола ни двора, а без прописки документы не оформить. Приходится прописывать их в другом месте, в ночлежке для бездомных, и только после этого заниматься оформлением всех документов».

«С вагнерами – всё»

– Наталья Викторовна, можно к вам? – в дверном проёме стоит высокая женщина в чёрной бейсболке. В её руках – измятый файлик с какими-то документами.
– Да, заходи, мы тут общаемся, – обращается Наталья к гостье.
– Ну мы сходили в военкомат. По статусу участника нам сказали что с вагнерами… – женщина красноречива скрещивает запястья, – они больше не работают.
– Вот же ж какие… – выдыхает Семина. – Ну всё, давай его тогда к нам.
Наталья Викторовна берёт файл, пролистывает документы, что-то копирует – и тут же откладывает в толстую папку.
– Спасибо большое! – в глазах женщины читается надежда.
– Как он? – переводит разговор Наталья Викторовна. 
— Мучается, аппарат в среду должны менять. Говорит, что долго не протянет.
– Да брось ты, всё будет хорошо, – говорит Семина общие слова, кроме которых тут, наверное, ничего и не скажешь. – Скажи, что вопрос по нему мы уже решаем, пускай потерпит.
Когда женщина выходит, Наталья Викторовна обращается ко мне:
– С вагнерами сейчас так часто бывает. Сейчас как раз с ними работаем. Вот такое к ним отношение в военкомате. Хотя мы же с ними разговаривали, и они все Пригожина осуждают, причем очень жёстко. Многие говорят что Пригожин их подставил.

Помолчав, Семина добавляет:

– А так-то парни они неплохие. Надо просто по-человечески их понять.

Они возвращаются другими

В организации работают двое психологов, переученных. Признаются: про ПТСР в регионе до недавнего времени особо никто не слышал. Для обучения новым методикам сотрудникам психологической службы пришлось ездить в соседние Екатеринбург и Тюмень. Одной из психологов стала бывший социальный педагог Татьяна Алексеевна:

«Этим людям нужна помощь, помощь не только от нас, психологов, но и от семей. Это не всегда легко, но такого человека нужно принять, каким бы он ни был. Раз за разом приходится это проговаривать. Вот ко мне обращалась женщина: её муж вернулся с войны. Он изменился. Он стал резко реагировать на всё, даже на прикосновение. Это последствие травмы».

Каждый день через Татьяну проходят десятки человеческих судеб. Вряд ли еще пару лет назад она полагала, что ей придется работать с таким.

«Когда они сидели в тюрьме, там были свои правила, иерархия, и всё время нужно было быть на стрёме. На войне им также говорили, что делать, каждый из них знал свою роль. У многих “хорошие” сроки, потом война. Всё это их перестраивает. И они растерянны. Они просто не понимают, что тут делать, как жить эту жизнь вне войны и зоны. Что тут нужно ходить на работу, зарабатывать – всего этого они не знают, оно им и не интересно. Для них наш обычный мир чужой и враждебный».

Для выявления ПТСР, вернувшихся из зоны конфликта проходят тестирование, все полученные данные анализируются компьютерными программами, это, по словам Татьяны, не только повышает точность, но и помогает выявлять даже ранние признаки посттравматического расстройства.

После чего с посткомбатантом начинают работать специалисты. Татьяна признаёт, что охватить всех вернувшихся пока сложно. Но на перспективу, по распоряжению губернатора в Кургане уже оборудуют кризисный и реабилитационный центр. 

Наталья Викторовна и Татьяна Алексеевна выражают надежду, что к моменту окончания войны его уже удастся запустить. Это очень важно. Но, кажется, чиновники еще не до конца осознают, с кем предстоит дальше жить:

«Когда ты на фронте, твоя каждодневная задача – убивать… А что делать здесь? Знаешь, был у меня один человек. Приходит и говорит: хочу пострелять. Спрашиваю: тир нашёл? Нашёл, говорит, – голос Татьяны Алексеевны становится на полтона ниже, почти шёпотом она продолжает: Это, говорит, не то. Нужна живая мишень».

Мы прощаемся. Я выхожу на улицу, шуршу сентябрьскими листьями. В голове у меня на репите крутятся слова, услышанные от Натальи Семиной: «Они неплохие, их нужно понять».

Артем ПУЩИН

Перед вами новый текст рубрики «Глубинная Россия». Здесь мы исследуем страну за пределами её столиц: настроения людей, быт и нравы, драмы и будни. Вместе с вами мы разбираемся, чем живёт большая Россия в переломный для неё момент и куда она стремится. Все тексты рубрики читайте по ссылке. Если у вас есть история для рубрики «Глубинная Россия», пишите нам по адресу contact@prosleduet.media

В начале августа челябинский поселок Смолино прогремел на всю страну. Из полузаброшенного дома Владимира Ческидова сбежала девушка Екатерина, которую тот насильно удерживал на протяжении 14 лет. 

Быстро выяснились леденящие душу подробности: Катя рано потеряла родителей, её мать и отец умерли от алкоголя, едва девочка пошла в школу. Вместе со старшей сестрой она попала в челябинский детдом, а по достижении 18 лет стала жить у своего дяди, недалеко от вокзала. Со старшей сестрой, переехавшей в родительскую квартиру, Катя общалась мало. Из-за врождённых внешних особенностей (косоглазие и хромота), девушка мало общалась и со сверстниками. И вот осенью 2009 года Катя как-то незаметно для всех растворилась.

Местные СМИ вскоре после случившегося получили доступ к материалам дела. Из них и выяснилось, как Екатерина познакомилась со своим похитителем – и проступила страшная драма жизни этой девушки, в которой похищение было лишь очередным трагическим поворотом (впрочем, довольно закономерным).

Выйдя за стены детдома, Екатерина, по всей видимости, пошла по пути родителей. Она начала пить. В 2009 году в какой-то из дней, будучи в нетрезвом состоянии, Екатерина оказалась на челябинском автовокзале. Там к ней и подошёл 37-летний Владимир Ческидов (по некоторой информации, ранее судимый за разбой). Он предложил девушке поехать к нему в гости в посёлок Смолино. Не задумываясь ни о чем, Екатерина согласилась.

Уже на месте, протрезвев, Екатерина услышала, что теперь будет жить с новым знакомым. Минутное легкомыслие обернулось для Кати долгими четырнадцатью годами плена в комнате с решётками на окнах, многократным сексуальным насилием и принудительными работами в доме психически неуравновешенного человека.

Спустя 14 лет, лишь случайность дала девушке шанс сбежать из рабства: из-за пьянки у её мучителя начался психоз, и мать маньяка, испугавшись его состояния, вызвала санитаров. Воспользовавшись моментом, Катя выскользнула в дверь, которая в суматохе осталась открытой, и скрылась из дома. Она смогла добраться до сестры и рассказала о своём похищении полиции.

Да. Все эти годы бок о бок с похищенной Катей жила мать Ческидова, Валентина, интеллигентная медицинская работница, которую хорошо знали в селе. А также отец, инженер, который умер лишь в 2018 году. 

Но это ещё не все ужасные открытия: в погребе под домом были обнаружены человеческие останки. По словам Екатерины, кости принадлежали её предшественнице, некой Оксане, которую Владимир Ческидов также незаконно удерживал в доме и убил в 2011 году за попытку бегства. После чего убитую расчленили у на глазах у Екатерины – для устрашения, можно сказать даже, в воспитательных целях.

Прибывшие на следующий день полицейские задержали Владимира, а кроме него – его мать, Валентину Ческидову. Владимир сделал чистосердечное признание в убийстве, отрицая, однако факт похищения и насилия над Екатериной. Настаивал, что всё было «по любви». 

Валентину Ческидову меньше, чем через сутки, отпустили под подписку о невыезде. 

Случившееся в челябинском пригороде Смолино сильно раздвинуло представления россиян о границах нормальности. Оказывается, вот такая история, больше похожая на сценарий триллера, может произойти где угодно – не обязательно в глухом медвежьем углу. Оказывается, милая пожилая женщина, с которой приятельствуют соседки, может годами скрывать страшные преступления, творящиеся в её доме. 

Чтобы выяснить, как Смолино переживает произошедшее, корреспондент «Продолжения следует» отправился в Челябинск.

Курортная зона

Тридцать лет назад деревня Смолино, расположившаяся на берегу одноимённого озера, была обычным рабочим поселком при заводе «Агромаш». После банкротства в середине 90-х на территории предприятия и деревни начали активно отстраиваться дома отдыха, гостиницы и санатории. На месте прежних деревенских домиков один за другим вырастали роскошные особняки новой челябинской элиты. 

На въезде в поселок стоит огромный трёхэтажный дом из красного кирпича, с мордами золотых львов на воротах. По словам местных, здание принадлежит семье крупного челябинского предпринимателя. Чуть поодаль – украшенный декоративным камнем коттедж в нежных кремовых тонах, там живёт экс-полицейский. По совпадению ли, по злой ли иронии судьбы, высокие сводчатые окна, с обратной стороны от входа выходят в аккурат на поросший высоким бурьяном двор Ческидовых. На фоне дорогих особняков их деревянный дом по Фестивальной, 17 больше напоминает полусгнившую заброшку. Разве что крытая красными металлическими листами крыша, да плотно зашторенные окна как бы намекают, что там кто-то живёт.

Тут же неподалеку строится очередной особняк, группа рабочих варит арматуру и выставляет опалубку под будущий забор. Анатолий, прораб, работает на объекте с осени прошлого года. По словам мужчины, о случившемся он узнал из новостей. А уже на следующий день стал свидетелем следственных мероприятий:

«Здесь полиции отродясь не было, даже гаишников хрен увидишь. Поэтому когда мне жена про девочку скинула, я, веришь-нет, даже не удивился.

У меня в том году у друга матушку в 70 лет изнасиловали и убили, на голове попрыгали. А она нам блины пекла… Я в Челябинске давно живу, уже ничему не удивляюсь.

Тут спрашивать, как такое произошло, и что про это думать – нужно не у меня, не у людей. Ты у участкового спроси. Кто он? Жив он вообще? Хоть раз где-то появлялся?» – недоумевает мужчина.

Сельмаг

В отличие от местных, которые во всём винят правоохранителей, которые «недоглядели», работники скандальных телеграм-каналов, даже не приезжая в село, повесили вину на местных, которым якобы было всё равно на то, что происходило за забором Ческидовых. Которые будто бы вообще все эти годы не обращали внимания на этот странный дом и людей, живущих в нем.

В защиту местных как житель глубинки скажу: халуп, подобных той, в которой жили Ческидовы с Катей, по всей стране пруд пруди. Есть похожие и в Челябинском Смолино, и в других деревнях, и даже городах. В каждую не заглянешь. 

А что до людей, которые жили в этой полуразвалившейся избе, то и про них смолинцы не говорят ничего особенного. Типичные судьбы типичных россиян. Сын – влип в молодости и покатился по наклонной, мало ли таких? Мать, как могла, пыталась соответсвовать представлениям о нормальной жизни.

Стараться соответсвовать представлениям – это вообще очень по-российски. 

***

Небольшой двухэтажный дом. Проржавевшая, ещё советская вывеска: «Продукты», козырёк, табличка с названием магазина «Лама» – осколок «эпохи развитого социализма». Деревянные стеллажи, старый холодильник с элементарным набором продуктов и даже долговая книга. Одним своим видом магазин «Лама» отсылает в советские времена или чуть ближе к нам, в начало 90-х.

Сегодняшняя «Лама» – это место куда те, кому не довелось жить в особняках, в основном пенсионеры да обычные работяги, приходят не только за продуктами, но и для обсуждения сельских новостей, внезапно вышедших на федеральный уровень. 

Ольга – крупная женщина около 70 лет, 25 из которых работает здесь продавщицей. По роду своей деятельности она в курсе всего, что происходит в посёлке. Но даже для неё, видавшей и слышавшей за четверть века всякое, случившееся всего в трёх домах отсюда стало шоком. Женщина хорошо знает Валентину Ческидову, мать человека, 14 лет истязавшего несчастную девушку Катерину. Помнит и самого Владимира – но именно что помнит: по словам женщины, на улице Ческидов давно не появлялся. 

– У него же с головой проблемы, его по молодости, ещё когда в Москву ездил, избили там, – говорит Ольга. – Я не знаю, что с ним там сделали, но кода он вернулся, это ещё в 2000-х, он из дома почти не выходил, нигде не работал. Все вопросы за него всегда Валентина решала: за покупками сходить, сантехника вызвать – всё она. Так ещё лекции какие-то посещала, успевала на танцы ходить, «для тех, кому за». А последнее время ещё и в религию ударилась, приходила сюда с библией. Но только я так и не поняла, в обычную или к Свидетелям Иеговы. Она такая цаца всегда была, приходила, рассказывала: мол, мы тут сидим, никуда не ходим, а надо жить, надо развиваться. Как муж умер, мужика себе хотела найти. Мы, конечно, между собою посмеивались. Ну, каждый же по-своему с ума сходит, мы и не мешали. А когда узнали, что у них творилось… Правильно говорят про тихий омут. 

По словам Ольги, жители поселка уверены, что женщину нельзя было отпускать из тюрьмы, так как она не могла не знать, что творил её сын. И является соучастницей: 

– Да бог с ним, что там у них пять комнат. Но если в этом доме убили человека, зарезали девушку – это ж получается, что и кровь, извините меня, и кишки, – рассуждает продавщица Ольга. – Не во дворе же он её резал, тем более у них в соседнем доме полицейский живет.

Вот он убил её, расчленил, в подвале закопал. А мать что, ничего не знала? Да быть такого не может. Почему она ту девчонку не спасла? Почему эту не отпустила?

Какой бы ты матерью ни была, но если у тебя сын в доме кого-то убил – почему в полицию не заявила? Она соучастница, и её тоже надо было арестовать.

Сразу после освобождения из зала суда, рассказывает Ольга, Валентина Ческидова приехала обратно и даже несколько дней жила в опечатанном доме. Что, по мнению женщины, оказалось возможно по недосмотру силовиков. Несмотря на то, что следственные действия в доме проводились несколько дней, женщина уверена, что Валентине ещё может быть, что скрывать: в посёлке пока что не верят в то, что за 14 лет рабства у похищенной девушки так и не появилось ребёнка. По мнению Ольги, лучшим решением стало бы проведение раскопок на всём огороде Ческидовых: 

– Вот одну убитую нашли, вторая сбежала, а две ли их было? Или что у нас в Челябинске, девчонок мало пропадает? Володька же всю жизнь дома торчал, а тут, когда детскую площадку открывали, говорят, выполз, на скамейке сидел. Может музыку пришёл послушать, а может быть – ещё кого-нибудь себе высматривал?

Детский праздник и маньяк

Событие, о котором говорит Ольга, произошло 24 июля. Новая детская площадка была открыта во дворе трёхэтажки по адресу Фестивальная, 10, прямо через дорогу от дома маньяка. На праздник всепоселкового масштаба были приглашены музыканты, аниматоры, представители районной администрации и депутаты. И либо музыка играла слишком громко, либо жизнь в четырёх стенах наскучила Владимиру, но мужчина поступился осторожностью и решил посетить общественное мероприятие, чем перепугал женщин и детей.

Анастасия – невысокая светловолосая девушка с короткой стрижкой и кокетливо выглядывающей из-под рубашки тату с какими-то цветочными мотивами. Она – местная общественница, и ещё она мама двоих детей. В хрущевке по адресу Фестивальная, 10 девушка, по ее словам, живёт последние 15 лет:

– Я тут всех знаю, со всеми дружим. 24 открывали площадку. На праздники пришли почти все, кого звали. Но и те, кого не звали, тоже пришли, – неловко шутит она. – Там появился какой-то странный мужик. Я его сразу заметила, потому что он внешне был жутким: рубаха старая, какие в 90-х носили, бейсболка с такими белыми подтёками от пота…

Сам небритый, волосешки грязные, и нижняя губа большая оттопыренная висит. По нему было видно, что человек нездоров.

Он вон там вот, в тенёк, на лавочку сел и смотрел, что происходит.

Он жуткий, может пьяный – а у нас тут дети. Я сразу пошла к организаторам, спросить, кто это. Ну мало ли что… Возвращаемся – а он как чувствовал: бац и исчез. Просто как тень. Но здесь были мужики, которые его знают. Сказали: Вовка Ческидов. Оказалось, они с ним ещё в школе учились, и он всегда был опасливым и нелюдимый. Они тоже хотели подойти, поздороваться. Но тот ни с кем разговаривать не захотел – просто встал и куда-то свалил».

Вновь о жутком соседе Анастасия услышала спустя неделю. В воскресенье, 30 июля её муж вернулся с рыбалки:

– Он вечером ехал мимо их дома. Пришёл, говорит: у Ческидовых скорая стоит. Ну и предположил, что, наверное, кто-то умер. А оказалось, это Владимиру уже совсем поплохело. Вышел он на улицу и начал выть на луну. Скорую вызвала мать, его увезли. А уже на следующий день всё вскрылось.

Утро понедельника также началось с мигалок у дома Ческидовых. Но теперь это уже были другие автомобили: полиция, судмедэксперты, следственный комитет. Приехал и сам Владимир, но на этот раз в наручниках и под охраной. В подвале в большой эмалированной кастрюле были обнаружены человеческие кости. Так выяснилось, что сырой подпол дома Ческидовых стал последним пристанищем для другой девушки, убитой Владимиром в 2011 году. Кем была эта несчастная и как оказалась в доме Владимира, в данный момент выясняют следователи. Однако уже из самих этих выяснения ясно:

девушка была из тех, кого искать не будут. Из тех, по которым никто не плачет. Возможно, такая же никому не нужная, искалеченная судьбой сирота, как и Екатерина. 

– Когда приехала полиция, и подняла всех на уши, я прочитала новости, увидела фотографии – меня передёрнуло аж до мурашек. Только тогда я поняла, кто приходил к нам на праздник, – вспоминает Анастасия. На смену первому шоку, признается собеседница, пришли злость и растерянность от того, что буквально через дорогу от их дома на протяжении 14 лет творился такой ад.

– Наши мужики голыми руками хотели его порвать! И его и Валентину эту… И когда его привезли на следственные действия, полиции пришлось перекрывать дорогу – чтобы его прям там не покрошили. 

Анастасия рассказала,что после ареста Ческидовых в поселке был введён комендантский час, детям запретили появляться на улице без сопровождения взрослых после десяти часов вечера. По словам девушки, улицы поселка даже начала патрулировать полиция. Однако данные действия правоохранителей женщина считает уже бессмысленными:

– А куда они смотрели 14 лет? Почему её никто не искал? Если он больной, да ещё с судимостью (по информации «ПС» в 1989 году 17-летний Ческидов вместе с подельником совершил разбой, из-за чего на четыре года оказался в тюрьме). Понятно же, что за такими людьми нужен контроль. Как живёт? Где? В каких условиях? Чем занимается? Получается, любой псих кого угодно может по голове хлоп – и в подвал утащить. И никто ни тебя, ни психа искать не станет? Так ведь получается. 

Во всем виновата мать

Фигура Валентины Ческидовой – конечно, главный интригующий элемент этой истории. Если СМИ по всей стране, не видя её в глаза, уже презентовали её забитой, подавленной монструозным сыном старушкой, которая страдала от маньяка не меньше Екатерины, местные настаивают: Валентина всю дорогу была хозяйкой своей жизни. 

Кажется, ей даже ставят в вину эту силу характера. 

С Виктором мы встретились у той же детской площадки. Моложавый жилистый мужчина около 50 лет, он рассказывает, что помнит Владимира Ческидова ещё со школы. Мужчина уверен, что главная виновница случившегося – Валентина Ческидова. 

Из-за чрезмерной материнской опеки, рассказывает Виктор, у Владимира не складывались отношения со сверстниками, и с каждым годом, он лишь больше замыкался: «Мы с ним в одной школе учились, правда, он на два класса старше. Он с детства был забитыш. Но это из- за матери, она его после школы никуда не отпускала: ни в гости, ни погулять. Отца его я помню, он у них инженером был. Но Валентина и его, и сына по струнке держала. А потом Вовка всё-таки вырвался, уехал, женился, даже бизнес какой-то с супругой открыл. Но развелись они, и потом в Москве что-то с ним случилось, он домой и вернулся с матерью жил. Он же и в тюрьме сидел, и в психушке лежал… Я уж тысячу лет его не видел, думал, что он до сих пор там где-то. Ну или помер. Вот тоже не понятно, как так получилось, что его посадили, а Валентина эта на свободе? Он же не один девочку удерживал. И дом, и пенсия – всё материнское, сам он нигде не работал. Как она могла не знать? Все она знала, девочка эта у них как игрушка была. 

Молодые девушки Юлия и Карина, проживающие в том же доме у детской площадки, при мне спорят о том, может ли такое случиться, что Ческидов вернется:

– Он в тюрьме, его не отпустят, – настаивает Юля.

– Отпустят! Он невменяемый. Пролечат и выпустят, – отвечает подруге Карина. 

– За такое не отпускают.

– Ну, её же выпустили…

Как рассказала Карина, окна квартиры её родителей выходят на дорогу, в аккурат на дом Ческидовых. Только после случившегося она поняла, что за неполные 20 лет жизни, она по её словам не видела ни самого Владимира, ни свет в окнах его дома: 

– Я вообще думала, что дом заброшен, даже не знаю, жила ли там Валентина. Её я встречала иногда, но почему-то думала, что у неё там собака или кошка. Я вообще не представляю, как в таком месте можно жить. Там ни света не было, ни дыма из трубы. Даже тропинки зимой никто не чистил.

– Когда не знаешь, что там происходило такое, – кажется, просто заброшка и заброшка. А сейчас, когда знаешь, – уже не по себе делается от одного присутствия этого дома за окном.

По словам местных, после случившегося в поселковом чате всё чаще стали попадаться высказывания о том, что дом Ческидовых надо сжечь. Но более рассудительные жители села оперативно пресекают подобные обсуждения: зачем это нужно – из-за какого-то дурака сидеть. 

Захотела славы 

Дом сельского фельдшера Валентины Ческидовой стал для Екатерины настоящей капсулой времени – с того самого момента, как за её спиной захлопнулась дверь. Отшумели митинги 2011-2012 годов. Отликовали про «крымнаш» и «русскую весну» в 2014-м.

Пережили тучные годы, потом тощие годы. Ковид, куаркоды, самоизоляцию… У Кати вместо всего этого была стабильность. Стабильность взаперти, в одном доме с полоумным хозяином и его всевидящей заботливой матерью.

В этой связи вопрос, которым задаются сегодня многие в Смолино (да и не только): насколько недобровольным было пребывание Кати в доме Ческидовых? Чудовище, которое её удерживало, плакало на допросе и говорило, что «с Катей всё было по любви». Этой версии придерживается и Валентина Ческидова: «Пристроилась к сыну, жила, как королева», – рассказала она про Катю после своего освобождения из зала суда.

Нашлись к тому же свидетели, которые будто бы видели, как Ческидов и его пленница вместе работали во дворе, и та не выглядела недовольной. Конечно, пошли суждения, что жизнь с Владимиром – не самое худшее, что могло ждать выпускницу детдома с многочисленными особенностями развития. И даже – что в силу этих особенностей она просто не могла активно протестовать, по крайней мере, до тех пор, пока дело не дошло совсем до ручки. Вот в таких необычных обстоятельствах россияне задались вопросом об активном согласии.

Сосед Ческидовых Сергей занимается грузоперевозками, но сам себя называет свободным художником. Крупный седовласый мужчина в майке и шортах поначалу долго отнекивался от разговора со мной, в итоге высказал мне своё видение случившегося: сбежавшая Катя оклеветала Владимира, чтобы попасть на первый канал.

– Если бы её что-нибудь не устраивало, я думаю, 14 лет она в доме бы не жила, – рассуждает Сергей. – Ей 34, ему – за полтос, он никакой не спортсмен, я думаю с таким даже баба справится. Но нет же! Не сбегала! Я вот с ними через забор живу, и ни разу ни скандалов, ни криков не слышал. С Валентиной здоровались, общались – очень приличная, порядочная женщина. Быть такого не может, чтобы она там кого-то удерживала. Эта краля сама там жила. Но видимо захотелось славы, вот и устроила. А журналисты всё и раздули. 

– А как же кости в подвале? 

– Я тебя умоляю! Чтобы понять, что это за кости – экспертиза нужна, а не жёлтая пресса. Кто знает, там, может, корова, может, баран, может, просто кошка в подвале сдохла. 

– Но Владимир же признался в убийстве!

– Кому признался? Ты же понимаешь, что на допросах ещё и не под тем подпишешься. Даже здоровых мужиков ломают, а у Владимира и так с головой проблемы. Нееет, если бы правда что-то такое было, пусть не я – но кто-нибудь бы обязательно сообщил. У них вон в соседнем доме полицейский с семьёй живёт.

Что сейчас

В настоящее время Владимир Ческидов этапирован в Москву на психиатрическую экспертизу.

Екатерина находится на лечении в областной клинической больнице города Челябинска. С женщиной работают специалисты. По информации местных источников, девушка уже получила приглашение в несколько ток-шоу на федеральных каналах – однако это станет возможно лишь после восстановления её психологического состояния. Прогнозировать сроки реабилитации врачи пока не берутся. В Челябинске у Екатерины обнаружились родственники: старшая сестра и дядя. Однако общения со СМИ они избегают.

Мать Владимира Ческидова, Валентина переехала в съёмную квартиру на окраине города, где и живёт за счёт пенсии. 

Артём ТЕРЕЩЕНКО

Перед вами новый текст рубрики «Глубинная Россия». Здесь мы исследуем страну за пределами её столиц: настроения людей, быт и нравы, драмы и будни. Вместе с вами мы разбираемся, чем живёт большая Россия в переломный для неё момент и куда она стремится. Все тексты рубрики читайте по ссылке. Если у вас есть история для рубрики «Глубинная Россия», пишите нам по адресу contact@prosleduet.media

В Тюменской области около 6 тыс. татар со времён покорения Сибири Ермаком живут среди труднопроходимых болот и без капитальных дорог. В этих краях – Заболотье – нашли нефть, но до сих пор не везде установили даже мобильную связь, а круглосуточное электричество появилось только к началу четвёртого путинского срока – на дизель-генераторах. Тут нет полиции, медпункт может быть один на две-три деревни, а главный транспорт для связи с соседями – это моторная лодка или болотоход.

Из заработка – только сбор клюквы и рыбалка. На вырученные деньги тут живут весь год. Но в 2019 году и рыбалка почти прекратилась: в местной рыбе нашли редкую и малоизученную гаффскую болезнь. Несмотря на это, менять свой привычный уклад местные жители не хотят. И то, что для любого городского благо – например, капитальная дорога, которую даже пытались провести в эти края – здесь считается угрозой существованию. Корреспондент «Продолжения следует» съездил в Заболотье и разобрался, почему люди в этих местах так цепляются за жизнь, которая нам кажется невозможной.

Нулевой пациент

Ачиры – село на 360 человек в окружении больших озёр, топких болот и извилистых мелких рек. Летом сюда дважды в неделю летает рейсовый вертолёт – единственный в это время года способ связи с «большой землёй». 

С конца июля 2019 года неизвестно от чего тут начали массово гибнуть кошки и собаки, которых кормили местными карасями. Охотники, рассказывал в своём YouTube-блоге житель Ачир Ривал Хучашев, замечали, что летом 2019 года утки сами летели на них в засаде и падали прямо перед ними: «Даже стрелять не приходилось». А вода в местном крупном озере Андреевском, где испокон веков ловили карасей, вдруг «сильно позеленела».

Глава Ачирского сельского поселения Дильнур Яналиев забил тревогу: он позвонил в управление ветеринарии Тюменской области и повёз труп одной из погибших собак на экспертизу в Тюмень. А это минимум полчаса на забитом до отказа рейсовом вертолёте до Тобольска, а потом ещё 200 километров или около трёх часов по трассе до Тюмени.

«После исследования мне сказали, что у животного был парвовирусный энтерит (патология, при которой воспаляется слизистая оболочка кишечника – прим. ред.). Но бумаги мне никто не дал», – рассказал глава села. 

24 августа в Ачиры из отпуска в Екатеринбурге вернулась семья Айдуллиных. До конца отпуска у них оставалось ещё несколько дней, но глава семейства, 53-летний Аскар, работал в местной школе учителем истории и должен был ещё успеть подготовиться к учебному году.

Уже 25-го Аскар поехал на озеро, где в это время всегда очень людно: одни рыбачат и тут же готовят уху из карася – традиционное блюдо местных татар с XVII века. Другие тоннами собирают клюкву, чтобы потом её продать и жить на эти деньги весь год. А кто-то просто отдыхает. Так было и в этот раз, несмотря на странную болезнь, поразившую сельских собак и кошек.

На озере Аскар собирал клюкву и ел уху из свежепойманного карася, сваренную в котелке прямо на берегу озера. А через три дня, 28 августа, его, парализованного, в Ачиры привезли родственники на моторной лодке. «Он был в сознании. Но очень сильная мышечная боль – притронуться невозможно, и обездвиженность конечностей. И полное отсутствие мочеиспускания. Причём в тот день уже его сноха лежала с точно такими же симптомами, но в больницу ехать наотрез отказалась. Отпоили травами. Выжила. Потом почки лечила», – рассказывает супруга Аскара Вахиса Айдуллина.

Вахиса немедленно вызвала скорую – в Ачиры вылетел вертолёт санавиации, а Аскара положили в отделение неврологии Областной больницы №3 г. Тобольска. Поскольку самостоятельно сдать мочу на анализ он не смог, Аскару поставили катетер. Моча оказалась очень тёмного – бурого цвета. «В то же время встретили в больнице сына нашей медички (сотрудницы медпункта в Ачирах – прим. ред.). Ему два-три года было. И тоже были жалобы, что мочиться не может, что сильная мышечная боль. А моча очень тёмная – почти чёрная», – рассказывает Вахиса. Мальчик выжил.

Аскару поставили капельницу. Через три дня самочувствие улучшилось – он даже начал ходить. Уже 2 сентября, вспоминает его вдова, врач убрал капельницу, объяснив, что такое лечение слишком тяжёлое для организма, идущего на поправку. На следующий день, 3 сентября, Аскару резко стало плохо. 4 сентября он умер.

«Я всё это время каждый день приходила к нему в больницу. Врач отвечал, что у мужа остеохондроз. Несколько дней подряд твердил нам это. Анализы показывали, что… Просто в судебных документах у нас значится, что если бы врач посмотрел анализы, то удалось бы его спасти, как и всех других. А врач своевременно не посмотрел анализы», – вспоминает те трагичные дни Вахиса Айдуллина.

После смерти мужа она обратилась в Следственный комитет, было возбуждено уголовное дело по части 2 статьи 109 УК РФ (причинение смерти по неосторожности из-за ненадлежащего исполнения своих обязанностей). Вскоре дело закрыли: следователи не нашли прямой причинно-следственной связи между смертью пациента и «дефектами оказания медицинской помощи» – тем, что врач поздно обратил внимание на результаты анализов Аскара и поздно начал лечить почки. Реанимацию, как установили судмедэксперты, врачи провели своевременно и правильно, но спасти Аскара не удалось. 

Вероятно, фигурантом дела был врач-невролог тобольской больницы Олег Михайлов – он до сих пор встречается в гражданском процессе о компенсации морального вреда семье Абдуллиных как третье лицо. 

Судмедэксперты не смогли точно установить, что стало причиной острой патологии почек у Аскара. По решению Тюменского областного суда, в феврале этого, 2023 года, Вахисе присудили 200 тыс. рублей компенсации морального вреда за смерть супруга. Изначально Тобольский городской суд принял решение о 500 тыс. рублей компенсации, но в областном суде её размер снизили. Сейчас дело рассматривает Седьмой кассационный суд в Челябинске: Вахиса не согласна с таким решением. 

В Ачирах же Аскара считают первой жертвой загадочной болезни, из-за которой в середине октября 2019 г. в больницу попали ещё несколько местных жителей, у которых также, как и у Айдуллина, отказали ноги после того, как они поели уху из местных карасей. Их госпитализировали в тюменскую Областную клиническую больницу №1, где врачи коллегиально подтвердили диагноз «гаффская болезнь». И в срочном порядке отправили бригаду медиков в Ачиры, чтобы взять у всех местных жителей анализ крови и мочи. Таким образом врачи выявили ещё шестерых пострадавших. У Аскара официально этот диагноз не подтвержден.

Гаффская болезнь – это отравление рыбой, в организме которой накапливается опасный токсин. В тяжёлой форме она вызывает необратимые разрушения мышечной ткани и всех жизненно важных органов, может вызывать паралич и отёк мозга. Токсин попадает в организм людей и животных с пищей. Сама болезнь, впервые зарегистрированная в 1924 г. в Кёнигсберге (нынешний Калининград), до сих пор малоизучена. Но известно, что летальность у неё составляет 1-2%.

Официально первым и единственным погибшим от гаффской болезни станет житель деревни Ишменёва (входит в состав Ачирского сельского поселения). Это случится в феврале 2021 года, а департамент здравоохранения даже не укажет возраст погибшего.

Но травились местными карасями не все. Вахиса сама ела уху из местного карася в то лето, но, к счастью, не отравилась.

«Травят нас, понимаешь? Выселить хотят»

Озеро Андреевское находится в 32 километрах от села Ачиры по реке Алымке. С XVII в. на этом озере ловили карасей, а при советской власти здесь появился рыболовецкий колхоз-миллионер «Красный промысловик», благодаря которому сюда летали самолёты и вертолёты – единственный способ добраться до Тобольска летом – по нескольку раз за день, магазины ломились от товаров, а деревенские получали очень хорошие деньги.

После распада Советского Союза не стало колхоза, за Андреевским озером следить перестали. Но местные продолжали зарабатывать на жизнь рыбалкой. Уловом очень гордились и продолжают гордиться, рыбалка по сей день остается главным местным промыслом. На Youtube есть несколько роликов о том, как они рыбачат. Вплоть до эпидемии рыбу на продажу ловили только зимой, прорубая лёд и ставя невод. Получали по 40 руб. за килограмм карася, по 100 руб. – за килограмм щуки, вылавливая рыбу тоннами на одну семью. Сдавали улов местным коммерсантам или приезжим тобольским предпринимателям.

Почему именно зимой? Летом, объясняет глава поселения Дильнур Яналиев, рыбу продать не успеешь. «Летом, пока мы её довезём до алымского моста на лодке (ближайшее место с капитальной дорогой) – это 300 с лишним километров – она уже испортиться успеет», – говорит он.

Так продолжалось до осени 2019 года, когда село поразило повальное отравление, а Роспотребнадзор запретил ловить рыбу на этом озере. Это сильно ударило по жизни сельчан. В середине ноября 2019 г., после жалоб местных, что из-за гаффской болезни им не на что питаться, тюменский губернатор Александр Моор выделил жителям Ачирского поселения (деревни Ачиры, Иземеть, Ишменёва) – это 766 человек на 2019 год – единовременно по 10 тысяч руб. материальной помощи. А на исследование причин гаффской болезни и разработку методик её профилактики в 2021 г. власти выделили 8,8 млн руб. Тендер выиграл Государственный аграрный университет Северного Зауралья.

Вслед за Андреевским гаффскую болезнь нашли и на Ишменёвском озере, а в 2022 году – на озерах Иземетском и Эйхлыкуле. Уже в апреле 2022 г. жители Ачир попросили губернатора о новой матпомощи – 20 тыс. руб. Как говорилось в обращении, опубликованном изданием 72.ru, у местных из-за неурожая клюквы и гаффской болезни не хватало денег, чтобы сделать запасы продуктов, топлива и дров на год. Но губернатор отказал: «Материальная помощь на первоочередные нужды предоставляется, если среднедушевой доход семьи или доход одиноко проживающего гражданина ниже величины прожиточного минимума трудоспособного населения, установленной в Тюменской области (на 2022 г. это 16 тыс. руб.)».

За прошедшие с тех пор четыре года местные, как сами уверяют, уже научились определять заражённую рыбу. И втихую, для себя, всё-таки ловят карася, о чём свидетельствуют редкие сводки о новых отравлениях гаффской болезнью. Как пишет «Российская газета», в марте 2020 г. рыбой из Андреевского отравились ещё несколько жителей, которые ловили её для ежеквартального мониторинга Роспотребнадзора. Один из пациентов подтвердил, что употреблял карасей из озера в пищу.

«Мы сейчас уже знаем, какая рыба болеет, какая здоровая. Ловишь, вспарываешь. Если видишь, что внутренности почернели – всё, выкидываешь. Рабочий способ», – рассказал мне один из местных рыбаков. 

Откуда и почему в Андреевском озере появился ядовитый токсин, отравивший рыбу, учёные смогли понять только в этом июне. «Основные причины – ранневесенний разлив водоёмов, значительное повышение уровня воды и продолжительное половодье. Затопление близлежащих болот и заболачиваемость неблагополучных водоемов. Цветение сине-зелёных водорослей и наличие ядовитых водных и прибрежно-водных растений», – прокомментировал изданию «72.ru» замгубернатора Тюменской области по АПК Владимир Чейметов. 

Ещё исследователи Государственного аграрного университета Северного Зауралья поняли, как избавить озеро от гаффской болезни. Если говорить по-простому, водоём надо возвращать в его естественное состояние: снизить уровень воды на дамбе, построенной ещё в советское время, и восстановить водообмен на озёрах, который был тут до появления колхоза, рывшего каналы между речками, чтобы вода быстрее проходила. То есть, откатить всё то, что было сделано во времена колхоза «Красный промысловик», назад.

Также требуется по максимуму вылавливать рыбу во время нереста и зимой, что, правда, запрещено распоряжением Роспотребнадзора. Вылов приведёт к тому, что зоопланктон будет поедать ядовитые растения. Тем самым опасных водорослей станет меньше.

Но в Заболотье официальным заявлениям не верят. «Про причины гаффской болезни вообще никто в деревне толком ничего не знает. Говорили, что это хвощ, который на озере растёт, но он всю жизнь там рос, столетиями. И никакой болезни не было, так сказать. Мы, ачирские жители, думаем, что это не хвощ», – загадочно намекнула председатель совета ветеранов Ачир Гульфара Азанова.

Версия местных татар простая, как страшилка из WhatsApp-чатов. Якобы летом 2019 года один из старожилов села видел, как над озером низко летал самолёт, распыляя какой-то порошок с «вирусом». Доказательств этой сплетне нет до сих пор, зато идея стойко укоренилась в местном сознании.

Бенефициаров отравления местное население назвало сразу. Одни из тех, кто якобы хотел, как считают в Заболотье, выселить татар с их родной земли – «богатые охотники».

– Так а кому выгодно? Богатым, наверное, выгодно! Они хотели нас, понимаешь, силой выселить. Дом, говорят, построят в Тобольске. Уезжайте! А нахрена нам в Тобольске? Когда мы здесь нормально живём. – уверяет старожил села Лайтамак по имени Зафар, местный убеждённый коммунист, староста деревни и бывший сельский депутат.

– А кто говорил?

­– Приезжали из Тюмени: депутаты, прокуроры. Они приехали, собрание здесь провели. А мы все на ноги встали и говорим: всё, мы не будем никуда уезжать! Они хотели всю нашу территорию под охотничью базу отдать.

Действительно, в 2018 г. Госохотуправление Тюменской области выставило на торги под охотхозяйство «Носкинское» территорию площадью до 1400 кв. метров, которая доходит почти до Лайтамака. Власти полагали, что если отдать участок в пользование охотхозяйству на 49 лет, то юрлица будут бороться с браконьерами, заниматься восполнением биологических ресурсов, леса и так далее.

Местные жители восприняли это как угрозу своему существованию, испугавшись, что охотпользователи перестанут пускать деревенских «на клюкву», сбор и продажа которой – почти единственный доступный всем здесь способ заработка. С подобным отношением якобы уже столкнулись жители соседней деревни Янгутум, где власти отдали охотпользователям участок земли. Теперь арендатор ООО «Сибирская казна», как они утверждают, не пускает их в лес под предлогом пожарной безопасности. А частники якобы уже истребили под Янгутумом всю дичь, писало издание Regnum со ссылкой на местное население. 

Выясняя отношения с чиновниками Госохотуправления, деревенские узнали, что областные власти ещё в 2014 г., когда тут не было нормальной связи, а электричество подавали только дважды в сутки, провели некие общественные слушания, по результатам которых приняли решение о том, что никто не против отдать землю в аренду охотпользователям. Анонс слушаний чиновники разместили в интернете, на портале правовой информации. Местные, естественно, не имели никаких шансов об этом узнать. 

После большого скандала в прессе охотугодья «Носкинские» сняли с торгов. А на следующий год в Заболотье пришла гаффская болезнь. 

Вторые, на кого падает народное подозрение – это нефтяники. В этих краях нашли нефть, о чём в 2014 г. заявлял губернатор Тюменской области Владимир Якушев. Запасы в перспективных месторождениях Тобольского и Вагайского районов оценивались в 300-400 млн тонн нефти. По его словам, уже тогда в Тобольском районе было открыто шесть месторождений; восемь нефтяных участков на территории Вагайского, Уватского и Тобольского районов имели лицензии.

Но это сокровище так и осталось лежать под землёй. Законсервированная скважина, рассказывают деревенские, есть под Янгутумом «ещё со времён Рокецкого» (губернатор Тюменской области с 1997 по 2002 гг.), другая скважина – под Ачирами. В Заболотье на проверку раз в два года летают геологи. В 2019 г., писала газета Тобольского района «Советская Сибирь», они жили своим лагерем на окраине Лайтамака.

Такой ценный ресурс, как нефть, мог бы решить многие проблемы Заболотья: в эти края пришли бы деньги, сервис, нормальная транспортная доступность. Но местные упорно считают иначе. 

– Мы вообще понятия не имеем, откуда взялась гаффская болезнь, но в наших краях нефтяные залежи какие-то. Подземные богатства обнаружили. Может, кому-то, думаем, мешаем мы. Люди вот и думают, что травят нас специально, чтобы мы уехали, – рассуждает Гульфара Азанова.

– А как вы мешаете?

– Деревню убрать надо же! Чтоб квартиру не давать. А чтобы люди сами уехали. Нам без рыбы тут тяжко живётся.

Транспортная недоступность

Заболотье – это больше 30 деревень среди топких болот в Нижнетавдинском, Тобольском и Вагайском районах Тюменской области. Попасть в этот анклав, где живут порядка 6000 человек, летом очень трудно. Билеты, на 70% субсидируемые из бюджета Тюменской области, стоят копейки: от 67 руб. за полёт из Чебурги в Тахтагул (13 км по прямой) до 800 руб. за рейс из Тобольска в деревню Паченка (132 км по прямой).

Некоторые местные жаловались мне, что по весне из-за дешёвых билетов сюда массово приезжают охотники, в которых татары Заболотья видят конкурентов за природные ресурсы. «Если бы билеты стоили хотя бы по тысяче рублей – уже было бы лучше. А то по весне, как рейсы открываются, сюда кто едет? Охотники!» – сокрушается молодой мужчина из Лайтамака, наотрез отказавшись представляться.

Летают в эти края только вертолёты Ми-8 от авиакомпании «ЮТэйр». Они рассчитаны на 22 посадочных места, но два из них бронируются авиакомпанией. Нужно это, чтобы в жару, когда вертолёт не может лететь с полной загрузкой, «убрать балласт». То есть, авиакомпания может отменить продажу этих двух мест в день вылета.

Билеты не продаются онлайн, их можно купить только в Тобольске – в авиакассе Тюменского центрального агентства воздушных сообщений за неделю до даты вылета (восемь мест) и оставшиеся – в аэропорту в день вылета. Аэропорт – это аэродромная площадка «ЮТэйра» в крохотной деревушке Медянки Татарские под Тобольском, откуда вахтовики – основной контингент аэропорта – улетают на месторождения Уватского района: единственного нефтеносного района тюменского «юга» (югом тут называют Тюменскую область без учёта ХМАО и ЯНАО).

Билеты на рейс продаются в порядке живой очереди, которую здесь занимают сильно заранее, поскольку билеты разбираются очень быстро. Тяжелее всех приходится жителям Ачирского сельского поселения, в которое входят деревни Ачиры, Иземеть и Ишменёво. В их сторону вертолёт летает дважды в неделю, и спрос на билеты настолько большой, что, судя по периодически появляющимся постам тобольских пабликов во «ВКонтакте», даже заняв очередь с ночи, улетают домой не все. Вертолёты часто задерживаются из-за непогоды или сильной жары, из-за чего жители Ачир не всегда могут попасть не то, что в Тобольск, но даже в соседние деревни Иземеть и Ишменёва.

– А в Ачиры есть свободные билеты? – спрашиваю я у кассирши в тобольском филиале агентства воздушных сообщений и называю рейс на следующей неделе. Продажа на него открывается как раз в этот день.

– Уже нет. За 15 минут всё раскупили, – отвечает работница и продолжает, замечая моё удивление. – Они же тут в очереди ночуют.

Улететь в Ачиры у меня так и не получилось.

Сельские депутаты и администрация Ачир с 2016 г. бьются за то, чтобы областные власти, заключающие контракт с «ЮТэйром» и устанавливающие тарифы авиаперевозок для населения, увеличили число рейсов. Они регулярно пишут письма Путину, губернатору Тюменской области и главе Тобольского района, умоляя добавить рейсы в направлении Ачир, Иземети и Ишменёва. В 2020 г. в Ачирах даже провели народный сход, где все проголосовали за необходимость добавить к 41 существующему рейсу ещё 30. Но власти в лице Главного управления строительства Тюменской области заявили, что денег на это в бюджете на 2021 г. не заложено. Ежегодно на перевозки воздушным транспортом в труднодоступные населённые пункты региона бюджет Тюменской области тратит около 400 млн руб.

В 2021 г. в ситуацию вмешалась Уральская транспортная прокуратура, заявив, что такое отношение к перевозкам – нарушение транспортной доступности отдалённых районов. Губернатору Александру Моору выписали представление, принудив исправить ситуацию. Исправили: с 2022 г. авиасообщение с Заболотьем начинается с апреля, а не с конца мая, а в Ачиры летает 44 рейса вместо 41. По итогам 2022 г. пассажиропоток на этих рейсах вырос на треть – до 12 тыс. человек, сообщал официальный телеграм-канал правительства Тюменской области.

Добавленные три рейса в сторону Ачир выглядят форменным издевательством. «Что Ачиры, что Лайтамак – такие же, одинаковые сельские поселения, ничем не отличаются. Развиты одинаково. Но у нас летом по два рейса в неделю, а у них – четыре. И почти все рейсы из Ачир, Иземети и Ишменёва летят битком. Видимо, нам добавили, лишь бы мы отвязались», – горько констатирует глава Ачирского сельского поселения Дильнур Яналиев.

Получить какой-либо комментарий в Главном управлении строительства Тюменской области, занимающемся обеспечением транспортной доступности отдалённых районов области, мне не удалось. Мой запрос на интервью в ведомстве проигнорировали.

Межсезонье

Зимой ситуация кардинально меняется: деревни связываются с городом зимними трассами. В этот период жители активно запасаются крупами, макаронами, солью и сахаром, бензином для лодочных моторов и автомобилей, запчастями на год вперёд и, если надо, бытовой техникой. У многих есть машины. Власти завозят дизель – 630 тонн на год – для бесперебойной работы генераторов, дающих электричество. Медики пополняют запасы лекарств.

«Мы зимой все запасы делаем. А кто зимой не подготовился – потом весь год палец сосёт», — ёмко охарактеризовала быт Заболотья председатель совета ветеранов Ачир Гульфара Азанова.

Зимние трассы открываются после первых основательных морозов, а закрываются, как только лёд начинает сильно и быстро таять. Вертолёт сюда летает с начала апреля по конец октября.

Время, когда вертолёты не летают, а дорог ещё (или уже) нет, тут называется межсезоньем. И в этот период заболотные татары полностью отрезаны от «большой земли».

– Как вы тут живёте в межсезонье? Когда ещё нет связи по «зимнику» и уже – по воздуху, – спрашиваю я Дильнура Яналиева.

– Да вообще классно! Хорошо! Никто не приезжает, не беспокоит. Сами живём! – довольно произносит он. И тут же: – Мы ежегодно просим губернатора, чтобы увеличили число авиарейсов после закрытия «зимника». Чтобы отсутствия транспортного сообщения в межсезонье у нас не было. Но это бесполезно.

В межсезонье новости из Заболотья – чернуха в чистом виде. В апреле 2019 года от внезапной остановки и сердца в Иземети умер 44-летний мужчина. Приехать сюда участковый из Тобольска не смог: авиасообщение в тот год открывалось только в конце мая, а лёд на реках уже растаял. И родственники умершего, рискуя увязнуть, на свой страх и риск поехали до ближайшей деревни Кузьминки с постоянной и капитальной дорогой, чтобы получить свидетельство о смерти. А после вскрытия и медосвидетельствования той же опасной дорогой вернулись в деревню.

Чтобы такого не происходило, администрации Тобольского и Вагайского районов заключают с «ЮТэйром» контракты на авиаперевозку тел умерших. Обходится это бюджетам районов примерно в 800 тыс. руб. ежегодно. Вертолёт в таких случаях должен прилетать по заявке от администрации того или иного поселения. Контракт заключается на год. В 2019 году такой договор заключили ещё 16 апреля, но по неизвестным причинам вертолёт добраться до места не смог.

Полиции в Заболотье нет. Чтобы сюда приехал участковый – необходимо написать заявление. И полицейский вылетит в деревню ближайшим вертолётом. Но местные пытаются по возможности разрешить конфликты своими силами.

«Сын дизелистом работает. Месяц назад он поставил болотоход возле берега. Утром, говорит, прихожу – и всё: нет техники, – рассказывает пенсионер из Лайтамака Зафар. – Но никто заявление писать не стал. Сын говорит, а зачем это нужно мне вообще. Я их поймаю всё равно, говорит. Вот и не стал писать. Сами будем ловить, пусть поймут люди потом».

Хотя, уверены жители Лайтамака, с общественным порядком тут всё спокойно. «Тьфу-тьфу-тьфу, – смеётся местный житель по имени Айдар. – Это в Ачирах спрашивайте: у них там постоянно то самоубийства, то что». 

И действительно. В мае этого года в Ачирах в бане нашли тело местного 69-летнего предпринимателя, который покончил с собой. Труп лежал несколько суток, писало издание «Наш город». Вероятно, потому, что в этом мае в Ачиры было всего четыре рейса: 6-го мая, 13-го, 20-го и 27-го числа.

А прошлой осенью местный мужчина умер на охоте при странных обстоятельствах. Как писало издание «72.ru», 30 октября два приятеля, Эльман и Маннур, отправились рыбачить на озеро. Кроме снастей Эльман взял с собой ружьё. Заряженное оружие он положил в сани, где находились две собаки. Одна из них наступила лапой на спусковой крючок ружья, и оно выстрелило. Заряд угодил в спину Маннуру. Он скончался на месте от травматического шока и обильной кровопотери.

Но в отличие от перевозки трупов, самоубийств и несчастных случаев, на преступления, связанные с причинением вреда здоровью и угрозой жизни, силовики и скорая реагируют куда более расторопно.

Так, в середине июня 2020 года в Лайтамаке 27-летний мужчина устроил стрельбу в воздух из ружья. Местные вызвали полицию. Силовики в тот же день прилетели туда и штурмом взяли его дом. В доме злоумышленника оказалось четыре ружья, обрез и полмешка патронов, сообщало издание «72.ru». Ружья здесь, к слову, есть в каждом доме, поскольку охота – это традиционный способ татар Заболотья прокормить себя.

1 декабря 2022 г. во время застолья один односельчанин прострелил другому руку. В тот же день за пострадавшим прилетел вертолёт санавиации, которую вызвали фельдшеры местного медпункта, сообщает «Тюменская область сегодня».

«Я по-казански не понимаю»

В селе Лайтамак (ударение на последний слог, как и во всех местных топонимах) по данным местной администрации зарегистрирован 491 человек, но реально живут не больше 300. На это поселение приходится пять деревень, из которых в четырёх нет медпунктов, в трёх – мобильной связи и магазинов. Суммарно в пяти деревнях прописаны 752 человека, но реально живут, по данным администрации на 1 июня 2023 г., 426 человек.

Бурлящую жизнь на улицах Лайтамака можно встретить разве что у аэропорта, когда сюда прилетает рейсовый вертолёт. Это случается примерно раз в пару дней. В остальное время деревня кажется почти пустой, а из окна одного из деревянных домов, заглушая безмятежные звуки природы, доносится «Я, я яблоки ела» – от российской поп-группы «нулевых» со звучным названием «Пропаганда».

Местный аэропорт – это деревянная маленькая и слегка покосившаяся избушка, где табличка «Добро пожаловать в деревню Лайтамак!» из дерева окрашена в выцветший от солнца зелёный цвет, а надпись красиво выведена от руки. Местные авиакассы – это закуток, сколоченный из фанеры, где все объявления написаны от руки и по трафарету. Такое я встречал разве что в советской кинохронике, когда афиши для местных ДК рисовали сами.

Когда прилетает вертолёт, аэропорт становится точкой притяжения. Около него собираются люди, которых обычно в деревне почти не видно. Встречающие обнимаются с прилетевшими, дедушка с двумя внуками смотрит через небольшое окошко на севший вертолёт. Вдруг поперёк потока прилетевших на взлётную полосу бойко и ловко прошмыгивает старушка, забирает грудного ребёнка у родственников, и, полная счастья, заходит обратно в аэропорт.

Даже после того, как вертолёт улетает, местные ещё полдня сидят на веранде аэропорта и оживлённо общаются, некоторые отстранённо смотрят на взлётную полосу, опершись на деревянный забор.

– А что это русский делает в нашей татарской деревне? – широко улыбаясь, спрашивает у меня пожилой мужчина в чёрной кепке, чёрной длинной куртке и клетчатой рубашке. Рядом с ним на веранде аэропорта ещё несколько человек.

Он говорит, что работал в ЯНАО на месторождении, но в один момент ему стало плохо: «пульс упал до 30». После этого он быстро уехал домой и уволился. «Приехал сюда (в Лайтамак), прихожу к медичке – она сразу скорую. В итоге мне два года нельзя работать, а инвалидность не дают. Работать не могу, денег мне никто не даёт», – жалуется он.

Мужчине, несмотря на эти трудности, нравится жить здесь: на пенсию в 15 тыс. руб. в месяц или 180 тыс. в год, по его словам, «я себе муки, крупы, сахара накуплю в обрез, а остальные деньги отложу – будем на иномарку копить». Либо помогать детям. Жить впрок на крупах и том, что не портится, – местная вынужденная традиция, которая, впрочем, никого не смущает.

– А вы пенсионер?

– Да какой там! Путин – фашист. Устроил нам сладкую жизнь, – с огорчением говорит бывший вахтовик. Пенсию, как выяснилось, получает жена.

После чего он с нескрываемой гордостью хвастается: «Нас же недавно признали коренным малочисленным народом! Ну, язык у нас свой, отдельный. Это учёные доказали! Я вот татарские газеты читаю, которые нам сюда привозят, и по-казански не понимаю».

Ему явно нравится подчёркивать это различие.

И действительно: 21 февраля – в международный День родных языков, Институт языкознания РАН выделил сибирскотатарский диалект в отдельный язык. Как пишет «Татар-Информ», это в штыки восприняли учёные из Татарстана: «Институт языкознания Российской академии наук нам прямо в лицо заявляет: “Никакой татарской нации нет, её просто выдумали при Советском Союзе”. Эта парочка “специалистов” – Гульсифа Бакиева и Юрий Квашнин, от имени сибирских татар кидали в сторону нашей нации вот такие оскорбления, и никто из присутствовавших на конференции крупных учёных их не остановил!» – эмоционально прокомментировала решение доцент Казанского федерального университета, литературовед Милеуша Хабутдинова.

На сибирскотатарском говорят так называемые западносибирские татары, живущие в Тюменской, Омской, Томской, Новосибирской областях. Этот язык считается бытовым, то есть разговорным. Литературной нормой всё равно остаётся так называемый «казанский» вариант татарского.

Разница между «казанским» и «сибирским» языками не столь существенна, но она есть. Как рассказала мне учительница местной лайтамакской школы Фарзана Барсукова, писавшая рецензию на азбуку сибирскотатарского языка, некоторые слова заимствованы из казахского языка, какие-то образованы от русских слов. Но понять друг друга носители литературного и бытового языков всё равно могут.

– С казанскими татарами мы будем общаться без словаря, – заверила меня Фарзана Барсукова. – Мы ездили недавно в Казань делегацией. Пошли на экскурсию. Нас спрашивают: на каком языке рассказывать. Мы говорим: на татарском. И никакого непонимания между нами не было.

После чего она неожиданно добавила: «Можно было специально и не признавать сибирскотатарский, мы всё равно на нём будем говорить. Но когда татар тут не останется – для истории [этот язык] зафиксировать надо».

Официально заболотные татары относятся к сибирским. Но местные любят подчёркивать свою собственную идентичность, хвастаясь, что даже генетически отличаются от остальных сибирских татар. «По Заболотью даже генетические исследования проводили. В генетике местного населения – а она отличается от генетики тоболо-иртышских татар – в крови есть примесь остякской (предки хантов и манси), кыпчакской (половцы) кровей и примеси тюркских народов», – с гордостью рассказывает библиотекарь и краевед из Ачир Зульфира Фазулова.

По одной из версий, исследованию предшествовала трагическая история, которую на условиях анонимности рассказали мне местные жители.

Несколько лет назад в одной из местных деревень покончила с собой девочка-подросток. Вскоре выяснилось, что она могла быть изнасилована – у местных мужчин брали анализы. Страшное горе для семьи обернулось научным открытием.

По итогам экспертизы выяснилось, что в крови местных татар есть примеси крови остяков, которые жили тут с VIII века, но были вытеснены на север.

Исследовательница Заболотья, историк и этнограф из Томского госуниверситета Гульсифа Бакиева в своей работе «Легенды, предания, мифы Заболотья» выяснила, что первыми после остяков сюда пришли потомки Тохтамыша, хана Золотой Орды, основав в 1400-1415 гг. деревню Ачиры. По местным преданиям (которые, впрочем, совпадают общеизвестной биографией Тохтамыша), Тамерлан в 1380-х гг. пошёл на Золотую Орду и сровнял Астрахань с землёй. Тогда Тохтамыш, чтобы спасти свой род, отправил пятерых сыновей и одну из своих дочерей сюда, в Заболотье, с телохранителями. На пути им встречались остяки, с которыми они воевали и в итоге оттеснили их на север.

Сам Тохтамыш после поражения от Тамерлана смог захватить власть в Тюменском ханстве и удерживал её с 1396 по 1406 гг. Столица его земель находилась в Чимги-Туре (центр современной Тюмени), что от Заболотья примерно в 200 километрах по прямой. Почти под боком.

Вторая волна переселения в Заболотье пришлась на период насильственной христианизации сибирских татар во вторую половину XVIII в., когда в сибирских аулах повсеместно уничтожались мечети. А те, кто хотел остаться со своей верой, бежали сюда. Тех, кто не убегал, местные миссионеры подвергали пыткам. Одна из таких описана в челобитной Правительствующему Сенату – прообразу одновременно Правительства, Думы и суда в Российской Империи: «запирали в темницы и не давали пищи многие дни, потом ковали в железы, и на шею чепи, и привешивали кверху за шею железом… и без всякого чувства накладывали кресты».

С тех пор по деревням Заболотья ходит легенда о местном супергерое – мулле Бахтияре, который отстоял право Заболотья верить в Аллаха, сказав христианским миссионерам следующее: «Если меня сможете крестить, то и народ крестите. Если меня не сможете крестить, то и народ не будет креститься. Дайте мне испытания. Если я их выдержу, то меня отпустите и народ мой не тронете».

Согласившись, миссионеры устроили Бахтияру три испытания: танцевать на раскалённой сковороде, пробыть какое-то время (какое – неизвестно) в горячей печи, выдержать удары плетью и двух царапавшихся котят в штанах. По легенде Бахтияр был на грани от того, чтобы сдаться, но время для пыток истекло. После миссионеры оставили эти края, а 12 деревень Заболотья избежали крещения. Причём местные уверены, что мулла Бахтияр действительно существовал. Оградку на предполагаемой его могиле в ачирском кладбище периодически обновляют. Его именем назвала ачирская мечеть.

Косвенно существование Бахтияра подтверждается и переписью населения (ревизской сказкой) 1782 года по юртам Ачирским, отмечает Бакиева в своём исследовании местных легенд и преданий. Там числится некто Бахты Кутайгулов 64 лет. Вместе с ним указаны его жена и дети. На момент крещения сибирских татар Бахты был в возрасте примерно 35-40 лет.

Урокам татарского, несмотря на всю многовековую историю, тут отводится не больше часа в неделю – таковы распоряжения Минпросвещения. «В советское время, – вспоминает Фарзана Барсукова, – все учебники – от истории до химии – были на татарском языке. Сейчас же учебники на русском, которому уделяют по пять часов в неделю».

«Теперь в чисто татарской деревне маленькие дети на татарском не говорят! Всё по-русски. Я внукам говорю: а ну говорите на своём языке! У меня дети на севере родились и выросли – они у меня и писать, и читать умеют по-татарски. Это я их учила, говорю. Хотя среди русских мы жили», – сокрушается председатель совета ветеранов Ачир Гульфара Азанова.

Но проходивший по улице девятиклассник с bluetooth-колонкой в руках, заметно смущаясь, уверял меня, что дома разговаривает по-татарски. И даже поддержал при мне диалог на татарском с местным жителем.

Как устроена Заболотная деревня

Село Лайтамак стоит на берегу реки Носки, в которую впадает другая речка Лайма. Собственно, само название деревни в переводе на русский означает «устье реки Лаймы». Расположена деревня на твёрдом чернозёме – редкость для этого края. Берег реки – лодочная парковка.

Лодки тут – основной транспорт с весны и до поздней осени. А реки в Заболотье – это транспортная артерия. По ним можно добраться до ближайших деревень – например, Вармахли и Янгутума, где нет медпункта и связи. Вармахлинские ездят сюда к фельдшеру или за продуктами. Из-за 30-градусной жары, которая стояла в этих краях во время моей поездки, речка Лайма, связывающая Вармахли и Лайтамак, начала сильно мелеть – впервые за 12 лет. В таких случаях спасает болотоход. Но расход бензина у него куда больше, поэтому такой вид транспорта стараются часто не использовать. Тем более, что привозной бензин тут продают по удвоенной цене. Сказываются логистические трудности.

С питьевой водой в Заболотье проблемы. Зимой местные долбят лёд на речках, а потом топят его дома, получая таким образом питьевую воду. Летом набирают воду из местных рек, а потом её кипятят. В Лайтамаке, конечно, есть колонка с водой из скважины, но в жару уровень воды там падает. В Вармахли из колодца выходит коричневая вода – с примесями глины. Местные грешат на то, что подрядчики, которых наняла администрация Тобольского района, не стали качественно герметизировать стыки на бетонных кольцах. И из них в воду попадает болотистая вода и глина.

Пока я гулял по деревне, познакомился с Зафаром. Он что-то бурно обсуждал в компании других мужчин за сельсоветом. Потом заметил меня с фотоаппаратом в руке и окликнул.

– Корреспондент?

– Да, – отвечаю я.

– Ну, пойдём, я тебе сейчас экскурсию проведу, – одновременно раздражённо и увлечённо воскликнул Зафар. – Как тут превратили всё вокруг в помойку! И никто это не убирает. А при советской власти тут такого не было. Порядок был!

Мой собеседник – бывший сельский депутат и местный староста – сокрушаясь о былой жизни, быстро обходит деревню и идёт прямиком в лес. Большая беда Лайтамака и головная боль Зафара – мусор. Местные бросают его в ближайшем лесу уже много лет: среди деревьев лежат горы пластика, старой мебели и техники, стеклянных банок, гниющих продуктов.

Мусорных контейнеров в Лайтамаке нет. Естественно, мусор из Заболотья никто никогда не вывозит. Всё это остаётся гнить в лесах и на плодородной земле.

«Люди живут, рядом свалка, блин! У нас ведь как раньше было? Всё культурно, никто мусор так не бросал. А сейчас в лес чуть-чуть зайти и только жарко становится – такая вонища», – сокрушается Зафар. 

Несмотря на это, жители Лайтамака этой весной получили квитанцию с требованием оплатить услуги по вывозу мусора. И, недовольные, пошли разбираться в сельсовет. Заодно припугнули местного главу Марата Биктимирова, что если вопрос не будет решён – «будем вываливать мусор в администрацию». В итоге платёж аннулировали, больше такая бумажка местным не приходила.

Как и во всём тобольском Заболотье, тут есть круглосуточное электроснабжение. Свет тут вырабатывают три дизель-генератора по 150 киловатт каждый: два основных и один резервный, если другие выйдут из строя. Для населения тариф – чуть больше 2 руб. за киловатт-час. Остальное компенсирует государство.

До 2018 года электричество в деревнях было только дважды в сутки: по утрам с 7 до 12 часов и по вечерам – с 16 часов до полуночи. На большее не хватало солярки. Но в 2017 году областные власти подписали распоряжение о том, чтобы обеспечивать круглосуточное электроснабжение отдалённых районов.

И теперь администрация Тобольского района пополняет запасы дизеля загодя.

В Лайтамаке четыре магазина, но с интересным режимом работы. Открываются они все в 10 утра, и уже в 12 закрываются на двухчасовой обед. Выглядят магазины как обычные частные домики. Собственно, такими они и являются.

– У вас, смотрю, очень европейский режим работы. Открываетесь в 10 утра, а с 12 до 14 обед, – удивляюсь я.

– Ну что вы! Если бы вы зашли, попросили, я бы вам всё открыла и продала, что вам нужно. Мы тут все живём по-соседски, ­– уверяет Расима, темноволосая продавщица.

На стене рядом с продуктами висит связка новых чёрных пакетов под продукты «Великая Россия». На столе, помимо товаров, толстая тетрадь с должниками – последний раз я видел её ещё школьником в тюменском магазине в конце 1990-х годов. Даже несмотря на то, что у многих здесь есть банковские карты, а в магазине есть терминал для безналичной оплаты – такой цифровизации не очень доверяют. «У меня банк во время закупа карту заблокировал. И всё: осталась ни с чем. Поэтому наличными надёжнее», – уверена предприниматель.

Цены, впрочем, примерно как в крупном городе: 100 руб. за пачку сока, 45 руб. – за бутылку минералки «Тюменской». За литр кваса – 120 руб.. Расима признаётся: наценка выходит в 30%. А поскольку на пассажирских маршрутных вертолётах перевозить грузы в необходимых объёмах нельзя, а грузовых авиарейсов не предусмотрено, то пополнение товарных запасов летом – это тот ещё квест.

Летом раз в месяц предпринимательница едет на оптовые базы в ближайшие крупные города – Тюмень (больше 200 км от Заболотья) или Екатеринбург (около 500 км) закупаться, после чего везёт продукты до ближайшего крупного населённого пункта с капитальной дорогой и рекой. 

В это время кто-то из местных, кого она наймёт, на барже отправляется по узким речкам на север, до ближайшей деревни с капитальной дорогой. Путь занимает около суток. В назначенный день они встречаются, перегружают продукты на баржу, которая, уже полная продуктов, идет обратно в Лайтамак двое суток: другой вес и против течения. И это при условии, что речка не обмелела и путь не преграждают упавшие в воду деревья, растущие по берегам.

С такой логистикой и периодичностью закупок ни о каких скоропортящихся продуктах говорить не приходится. Да и зачем они в Лайтамаке? Местные держат коров, пасущихся у ржавой бочки с надписью «Победа!», и баранов, которые вместо пешеходов бегают по улицам деревни в разгар рабочих будней. Конечно, скотину держат далеко не все: дорого. Поэтому в Заболотье почти у каждого местного есть дома ружьё, а ходить на охоту считается обычным делом.

Магическое мышление

Заболотные татары – мусульмане. В крупных деревнях построены мечети, а в домах на видном месте висит вырезанное из местной татарской газеты «Янарыш» расписание намазов.

Поэтому, как и у многих других мусульман, у Заболотных татар есть определённый культ вокруг можжевельника. Это растение для них, как для православных святая вода: должно отгонять злых духов и оберегать человека от неприятностей.

«Мы ещё с детства привыкли, что такой ритуал – это как защита. В тёмное время суток у нас не принято выходить на улицу, чтобы злой дух и призрак с тобой не зашли. Поэтому вечером можжевеловую веточку зажигали, чтобы она тлела, и дымом дом окуривали, чтобы злых духов из дома выгнать», – рассказала библиотекарь из Ачир Зульфира Фазулова.

Помимо охраны от неких тёмных сил, местные используют можжевельник и в терапевтических целях. «Если ты вдруг заболел и чувствуешь, что злые духи или привидения тебе на шею сели (то есть, чувствуешь слабость – прим. ред.) – ты можешь заварить эту ветвь, настрогав немного коры в чайник. И как можжевеловый чай выпить, чтобы выгнать их из себя», – рассказывает она.

Если чай не помог, традиции заболотных татар требуют выгнать из заболевшего злых духов, окурив его дымом от тлеющей ветки можжевельника. «Ещё мужскими штанами раньше изгоняли. Это и правда есть: мы такой обряд не раз делали, – смеётся Зульфира. – Я раньше много видела таких обрядов. И до сих пор это встречается, хотя и редко. Для вас это рассказывать немножко неловко. А так – это как устоявшаяся традиция. Это твоё второе я, как будто ты это делаешь без задней мысли. Просто, например, чай пьёшь с заваренной веточкой и всё».

Как минимум от одной трагедии можжевельник всё-таки не спас. Издание Znak.com писало, что в феврале 2021 г. в деревне Вармахли, где нет медпункта и мобильной связи, в деревянном доме семьи Хабибуллиных заживо сгорели 20-летняя девушка и её четырёхлетняя младшая сестра. 14-летнего брата смогли спасти из огня прибежавшие односельчане. Подростки, как выяснилось, окуривали можжевельником пустовавший больше 100 дней дом, выгоняя оттуда дух их отца Ризмухамета, умершего осенью 2020 г. 

Буквально через пару месяцев после его смерти, в ноябре того же года, семью потрясла другая трагедия: погиб Раниз – 12-летний сын Ларисы и покойного Ризмухамета. В тот день четыре подростка 12-ти и 13-ти лет пошли на охоту, но по дороге один из мальчиков случайно застрелил Раниза, не сумев вытащить патрон из ружья. 

Охотники-подростки в этих краях – обычное дело.

К декабрю у матери семейства осталось две дочери – двадцати лет и четырёх лет, а также сын-подросток 14 лет. Все они с 26 декабря переехали в Тобольск – Лариса смогла найти там работу. Дом пустовал. Но на 100 дней со дня смерти отца они решили вернуться, чтобы провести обряд, который по российским традициям схож с поминками. «Должны были резать барана, пригласили муллу читать молитву. Детей она отправила вперед, двое взрослые уже», – рассказал изданию один из местных жителей. Чтобы прогнать дух отца, который, как показалось детям, был в доме, они ходили по комнатам с тлеющей веткой можжевельника. «Потом положили пучок растения на сервант. Может, уголёк какой попал, не знаю. Но ночью случился пожар», – рассказал собеседник издания.

На мой вопрос, соблюдают ли здесь традиции окуривать дом можжевельником, в Заболотье только отмахивались: не занимаемся мы, мол, такой ерундой. И народную медицину не используем, духов злых не изгоняем. Лечимся обычными лекарствами.

Может, стесняются, а, может, и правда время таких обрядов проходит. Пенсионерка Бибинур Биктимирова, живущая в Вармахли по соседству со сгоревшим домом, уверена: такая традиция, имеющая мусульманские корни, постепенно забывается: «кто моложе – уже, конечно, этим не занимаются».

Санавиация

В отличие от регулярных перевозок, санавиация прилетает в село довольно быстро. Я сам был свидетелем того, как в Лайтамак в полпервого ночи прилетел вертолёт – госпитализировали женщину с подозрением на инфаркт. Жива.

«У меня родственница есть в селе с асфальтированной дорогой, 70 лет ей. Как приедем – говорит: «Вы там, в Заболотье, вообще шикарно живёте! К нам дорога есть, скорую вызываем – сдохнешь быстрее! Или через день, или через 5-6 часов приезжают. А к вам через 30 минут уже вертолёт летит»», – улыбается Арифулла Ибрагимов, староста села Вармахли. 

На самом деле, говорит мне фельдшер лайтамакского медпункта Римма Меметгалиева, всё немного дольше. С момента, когда медик звонит в тобольскую больницу, чтобы вызвать вертолёт, до приземления в Лайтамаке проходит до трёх часов. Врачи Областной больницы №3 в Тобольске формируют выездную бригаду, авиакомпания готовит к вылету вертолёт, который летит до села полчаса. «Реанимацию как-то вызывали – ждали три часа», – вспоминает Римма. Впрочем, это всё равно быстрее, чем машина, что отмечают многие местные.

Аптек в Лайтамаке нет. Лекарства тут или продают сами медики, или местные сами ездят за ними в Тобольск, а то и в Тюмень (207 км от Тобольска). Таблетками тоже стараются запасаться впрок. За необходимым узкоспециализированным лечением местные, если это не повод для вызова скорой, едут сами. Как правило в Тобольск. Либо в Тюмень, если заболевания серьёзные. Вообще здесь считается, что медицина лучше развита в Тюмени, а в Тобольске, как жаловались мне местные, «без связей ничего не делают».

У второго фельдшера Марины Калимуллиной в прошлом году умер дядя, живший в деревне Топкинское, где нет мобильной связи, а медпункт в аварийном состоянии: «инфаркт, три часа на земле лежал и умер». Всё потому, что поблизости не оказалось медика, и никто не смог его спасти. Сама женщина работала в соседнем Ярковском районе, где с дорогами всё в порядке, но после этого случая попросила начальство перевести ее в Топкинское. Правда, отправили её в Лайтамак.

По прямой от Топкинского до Лайтамака почти 10 км. Лайтамакский ФАП (фельдшерско-акушерский пункт) как раз обслуживает все пять деревень поселения, включая, Вармахли, Топкинбашева, Топкинское и Янгутум. В основном пациенты приезжают сюда сами, а если требуется медик – фельдшеры прилетают в населённые пункты на рейсовом вертолёте, записываясь за неделю вперёд, или добираются на моторной лодке.

Цифровое неравенство

В 2007 г. в Лайтамаке, а в 2009 г. – в Ачирах и Ишменёва появилась мобильная связь. По контракту с «Ростелекомом» сюда зашла его «дочка» Tele2. В 2019-2020 гг. здесь заработал полноценный мобильный интернет стандарта LTE. Но в Иземети, Вармахли, Янгутуме и Топкинском, где суммарно проживают больше сотни человек, до сих пор мобильной связи нет.

В деревне Вармахли, где реально живут, по данным администрации Лайтамакского поселения, 33 человека (прописаны 54), не ловит даже Tele2. Хотя мачта в деревне стоит прямо на въезде, со стороны реки. «Для красоты стоит», – шутят местные. Когда-то эта вышка обеспечивала связью школу, но та закрылась в 2019 г. – нет учеников. Чтобы мобильный телефон работал, местные за свои деньги устанавливают дома усилители сигнала, которые обходятся в 2 тыс. руб. Такие есть не у всех.

В Иземети мобильную связь собираются запустить уже в этом году, а саму мачту поставили в марте. Произошло это после очередного письма местных на имя Путина. «После этого только зашевелились. Письмо было о том, чтобы в деревне организовали сотовую связь в рамках цифровизации, устранения цифрового неравенства и так далее. Раз все государственные услуги можно получить в цифровом виде, а тут отдалённая труднодоступная территория», – объясняет глава Ачир Дильнур Яналиев.

Как шутят местные: «Ты привяжи к антенне проволочку, и будет тебе сигнал!». Условия вынуждают быть изобретательным, сооружая из подручных средств усилители.

В качестве альтернативы тут есть спутниковые таксофоны. В 2007 г. специалисты «Ростелекома» установили их во всех деревнях тобольского Заболотья. Как писало издание Znak.com, после установки эти таксофоны не работали 12 лет. И в некоторых деревнях, где мобильной связи не было, невозможно было даже вызвать полицию или скорую. «Ростелеком» после проверки Роскомнадзора ситуацию исправил.

«Там была проблема, что таксофоны работали, но по карточкам. А где в Заболотье эти карточки возьмёшь? И специальные службы – «02», «03», «112» – должны работать бесплатно. Но не работали. В итоге в деле разбирались и полиция, и СКР», – объяснил глава Ачирского сельского поселения Дильнур Яналиев.

Сейчас эта связь полностью бесплатна для населения и сельского бюджета и, как я удостоверился, вполне работает, даже если звонить в другую область.

Из работы – только клюква

Работы, если ты не медик, не чиновник, не учитель и не оператор дизель-генератора, тут нет. Либо можно устроиться на вахту, либо идти собирать клюкву. Собирают её здесь тоннами на семью и очень дорожат таким ресурсом. В урожайный год по осени цена за килограмм падает, если клюквы мало – растёт, колеблясь в пределах 150-180 руб. за килограмм.

«Клюква созревает по осени. Её собирают и сдают. А в этом году весной принимали. И это помогло местным очень. Кто-то моторные лодки купил. Получается, местные коммерсанты принимали клюкву по 170-180 руб. за килограмм. А сдавали жители по многу, потом коммерсанты увозили на барже по реке в Уватский район до Красного Яра. А дальше на машине. Если здесь не хочешь сдавать – собираешь осенью и ждешь до зимы, когда машины приходят по зимнику с предпринимателями из Тюмени и Тобольска. Тогда уже дороже можно сдать», – рассказывает местную модель заработка оператор дизель-генератора из Лайтамака Айдар.

Иногда коммерсанты расплачиваются с местными крупами, сахаром, солью, подсолнечным маслом – тем, что тут котируется.

На эти деньги – по 180-270 тыс. руб. за сданные одну-полторы тонны клюквы на семью – здесь живут весь оставшийся год. Хватает ли этого, никто прямо не говорит.

Одни местные хвалятся, что им таких денег хватает за глаза. Зимой они закупятся крупами, подсолнечным маслом, сахаром, солью и тем, что не портится. Летом будут проедать эти запасы. Другие, напротив, утверждают, что такой заработок не прокормит семью.

Помимо сбора клюквы местные охотятся. Ружья и лодки есть почти в каждом доме. Питаются, соответственно, не только говядиной, но и тем, что добудут. Хозяин дома в Лайтамаке Гафият, у кого я остановился, кормил меня супом из утки. Несмотря на то, что охота – это часть традиционного образа жизни Заболотных татар, заниматься ею всё сложнее с каждым годом, жалуются местные. Получить лицензию на добычу дичи чуть серьёзнее утки становится почти невозможно: как правило не получается выиграть охотбилеты, а по выигранным нужна строгая отчётность.

Отцы учат сыновей охоте смолоду: кто-то таскает сыновей с собой на охоту, кто-то уже учит их стрелять. «В своё время отец мне рассказывал, что, учась в пятом классе, в 11 лет принёс первую серьёзную и крупную добычу», – рассказала Зульфира Фазулова.

Пока мы с провожатым ехали по речке до деревни Вармахли – встретили как минимум две, а то и три лодки с 14-летними подростками, и ещё пару лодок со взрослыми мужчинами. «Все, кого ты видел – они все охотники», – с флёром загадочности ответил мой проводник.

Но и эта традиция со временем уходит. «Раньше из 10 детей – семья у нас была большая ­– мои пять братьев и стрелять умели, и всё. Сейчас мы старые уже: мне 70 вообще. А теперь детей отпускать опасаются на охоту, из ружья не знаю, умеют стрелять или нет. А для нас, я считаю, надо бы знать. С 10-11 лет мои братья ходили, мой отец, покойник уже, был знаменитым охотником. Всему их научил», – рассказала Гульфара Азанова.

Кроме как заниматься охотой, рыбалкой и сбором клюквы на продажу, здесь делать нечего. Поэтому молодёжь, получив школьное среднее образование, старается устроиться в городе, из-за чего в заболотных деревнях массовый отток населения. По статистике сельской администрации, реальная численность населения в деревнях от Лайтамака до Янгутума ниже числа прописанных в 1,5-2 раза.

«В основном молодёжь уезжает, в деревне остаются пенсионеры. Кто в школе работает, кто на дизеле. Рабочие остаются, лесники, администрация. Кто-то многодетный, за счёт этого живут», – рассказывает Айдар.

Многие дома стоят заброшенными, потому что продать их или увезти – задача на грани невозможного: покупать их тут никто не будет, а перевозить придётся только по воде или зимой – по зимникам.

Иной раз заброшенный дом от жилого не отличить: на окнах есть занавески, вокруг домика стоит покосившийся забор. Указать на необитаемость могут обрезанные электропровода или отсутствие спутниковой телеантенны. Где-то дома уже догнивают. Какие-то развалились до основания.

Обустроиться в ближайшем городе – 100-тысячном Тобольске – получается не всегда. Поэтому некоторые молодые специалисты после учёбы возвращаются домой, чтобы наработать стаж и уехать. Но жизнь заставляет обосноваться надолго. Фельдшер Лайтамака Римма Меметгалиева, как и многие в молодости, планировала после учёбы остаться в городе, для этого «и отучилась на медсестру». Но в Тобольске без опыта не брали, и она решила «набраться опыту, стажу, год поработать» в Лайтамаке. С 2004 г. и до сих пор она лечит людей здесь. Зарплата – 26-28 тыс. руб., в зависимости от того, есть ли вызовы в близлежащие деревни.

– Уезжать теперь не собираетесь?

– Хочется! – смеётся она, но тут же говорит, что её сын пошёл в восьмой класс, намекая, что уехать у неё уже не получится.

В лайтамакской библиотеке и по совместительству соцработником уже год работает 27-летняя Диана. «Я уезжала, в городе искала работу, но без стажа никуда не берут. Решила здесь наработать стаж», – говорит она. Обосновываться в Лайтамаке не собирается, несмотря на шестилетнего ребёнка. Зарплата у неё, по меркам Заболотья, вполне приличная: суммарно 31 тысяча руб., но делать тут, признаётся она, нечего.

Точно также в деревне с 1990-х работает владелица продуктового магазина Расима. Она уезжала из Лайтамака, жила в Тобольске, но вернулась, как сама говорит, «по здоровью»: нашли какое-то заболевание крови. «Сказали, лучше тебе в деревне. Думала, приеду года на три, а уже 30 лет тут. И уезжать не хочу – привыкла», – говорит предпринимательница.

Заболотный коммунизм

Хотя татары Заболотья всю свою историю жили охотой, рыбалкой и собирательством, именно советское время для них стало золотым. После установления советской власти в деревнях тобольского Заболотья образовались колхозы – и жизнь местных преобразилась. Газета «Советская Сибирь» вспоминает, что в 1922 г. все населённые пункты тобольского Заболотья объединили в Вармахлинский сельсовет рабочих и крестьянских депутатов – это 14 деревень с суммарным населением в 1 тысячу 71 человек.

Жители умирающей нынче деревни до сих пор лелеют воспоминания о временах, когда их поселение было центром Заболотья с магазинами, клубом, школой, а в деревне кипела жизнь.

Сельсовет устроил «чистки против враждебных советских элементов», провёл коллективизацию и принудил местных рыбаков вступать в колхоз. В итоге из артели в 20 рыбацких домов и с доходов от проданного с аукциона имущества раскулаченных хозяйств в Ачирах образовался самый знаменитый и богатый колхоз Заболотья «Красный промысловик». Как это было принято в сталинские годы, колхоз стал быстро перевыполнять планы по вылову карася, которого издание окрестило «живым серебром». Рыбу ловили на многих водоёмах, но основной улов приходился на озеро Андреевское площадью в 64 кв. км.

В 1934 г. на работающие 40 дворов приходилось 25 тысяч руб. дохода, из них фонд зарплат составлял 16 тысяч 473 руб. или 1,72 руб. за трудовой день на человека. Чтобы понимать, что это были за деньги, скажу, что официальный курс доллара в 1934 г. был 1 руб. 20 копеек за доллар. В реальности, конечно, доллары вообще невозможно было купить. Но это для понимания.

С наступления эпохи Брежнева – с 1965 года – колхоз уже добывал по 2,3 тыс. тонн рыбы в год, а на прибыль закупал новую технику, тракторы, машины, лебёдки, ледорубы. Силами предприятия построили ремонтную базу, две пилорамы для обработки леса, из которого строили новые дома в Ачирах, Ишменёво, Иземети, Носке. Жильё, рассказала мне ачирский библиотекарь Зульфира Фазулова, давали молодым семьям за счёт колхоза, массово возводя дома на две семьи.

На средства и силами колхоза-миллионера построили клуб, школу, медпункт, здание электростанции, магазины во всех населённых пунктах, звероферму, которую в том же Лайтамаке так и не удалось открыть. На озёрах Андреевском, Нанджино, Сытаново «Промысловик» построил плотины со шлюзом-регулятором для поддержания уровня воды в водоёмах, зарыблял озёра, прорывал каналы к ним, чтобы поток воды доходил до них быстрее.

Позже именно это советское наследие, брошенное на произвол судьбы на 30 лет, доведёт Ачиры до массового отравления.

На пушнине, рыбалке и сборе клюквы Заболотье безбедно жило всё советское время. Вообще, все местные жители – сравнительно молодые и пожилые – с большой теплотой вспоминают советское прошлое, когда в этом крае без дорог был чуть ли не настоящий коммунизм.

Гафият, хозяин дома в Лайтамаке, где я жил несколько дней, как-то за обедом разговорился про советское наследие. «Тогда же всё было: несколько магазинов, всё без дефицита было, продукты постоянно завозили. Самолёт летал по два-три раза в день. Рыбзавод в Ачирах был, тут колхоз. Сдавали пушнину, рыбу, клюкву. По 4 тысячи в месяц на руки получали», – с упоением рисует он славные времена заболотного коммунизма. Для понимания: средний преподаватель тюменского вуза в те же застойные советские годы получал порядка 120-130 руб. в месяц.

Если верить его словам, то выходило, что один житель Заболотья, живя тут, мог уже через три месяца купить себе новые «Жигули». «Тут магазины были со всем необходимым, дефицита не было. Мотор лодочный сломался – его никто не чинил. Просто брали новый», – продолжал Гафият. Сейчас он работает школьным охранником, получая 10 тыс. руб. в месяц.

Но даже в сытые советские годы деревенские частенько коротали вечера под лучинами и керосиновыми лампами. Электричество вырабатывали дизель-генераторы, которые часто ломались. Поэтому в 1980-е годы, пытаясь раз и навсегда решить проблему электроснабжения, колхоз разработал проект строительства линий электропередач. И в начале 1990-х даже удалось установить первые восемь километров опор.

Но славная сказка закончилась даже быстрее, чем начиналась.

После распада Советского Союза колхоз «распался за день»: местные, как только поняли, что предприятие закрылось, растащили всю технику. И с тех пор уже больше 30 лет тут нет работы, а население в основном живёт тем, что соберёт и продаст.

«Помню, в школе училась – несколько лет у нас света даже не было. Местный генератор сломался. В Ишменёва точно так же несколько лет школа была без света», – вспоминает жительница Ачир Зульфира Фазулова.

Нынешний глава Ачирского поселения Дильнур Яналиев вспоминает, что в начале 2000-х в Ачиры даже одно время не летали вертолёты. «Я поступал в институт в 2002 г. – рейсов не было. И три года до этого примерно мы сидели без вертолётного сообщения», – вспоминает он.

Чтобы Дильнур поступил в вуз, родители повезли его в Тобольск летом на моторной лодке. «Отец вёз нас с братом, окончившим девятый класс. Вступительные экзамены сдали, приказ о зачислении вышел – родители забрали обратно. Это была середина июля. И 30 августа отец снова привёз нас в город учиться», – вспоминает глава Ачир.

«Будет дорога – Заболотье умрёт»

Разговоры о строительстве трассы в эти края ведутся давно. В 2005 г. в рамках межрегионального договора «Сотрудничество» между Тюменской областью и ХМАО-Югрой власти объявили о строительстве капитальной дороги Тюмень – Нижняя Тавда – Междуреченский (ХМАО). Трасса, как писало в 2016 году издание «Вслух.ру», должна была соединить населённые пункты в юго-западной части Ханты-Мансийского автономного округа – Урай, Советский, Нягань – и другие, связь с которыми была только по зимнику.

И если к 2016 г. со стороны ХМАО дорогу довели почти до границы регионов – чуть дальше посёлка Куминского, то в Тюменской области строительство забуксовало. В рамках проекта отремонтировали трассу Тюмень – Нижняя Тавда, построили мост через реку Тавду вместо паромной переправы и остановились на полпути к деревне Кускургуль в Нижнетавдинском районе – том самом Заболотье. Соединить два конца трассы не получилось из-за обширных Куминских болот, в которых толщина торфа достигает семи метров. Для строительства дороги весь этот торф необходимо убрать и отсыпать основание дороги песком. Через эти болота по проекту проходят четыре пусковых комплекса общей протяженностью 70 км, то есть строителям предстоял колоссальный объем работ, который обошелся бы бюджету примерно в 5 млрд руб.

Но несмотря на то, что зимник Междуреченский – Нижняя Тавда с декабря по начало апреля всегда полон машин, особенно фур – водители и дальнобойщики из ХМАО стремятся ехать по кратчайшему пути до Тюмени – от строительства капитальной дороги тюменские власти отказались. В 2021 г. на ежегодной пресс-конференции губернатор Тюменской области Александр Моор заявил, что строить дорогу, которая не только бы соединила часть Заболотья с «большой землёй», но и сделала бы более короткий путь на Ямал, не планируется. Мало того, что проект слишком дорогой, так он ещё и, по словам Моора, нерентабельный: «по ней не пойдет большой грузо- или пассажиропоток», – заключил Моор. 

Но даже гипотетическая возможность появления капитальной дороги пугает заболотных татар, потому что может разрушить их статус-кво: собирать клюкву и сдавать её дорого, спокойно жить без проверок, охотиться и рыбачить там, где гаффской болезни нет. Рейсов только добавьте в Ачиры – и всё.

За право жить на своей земле татары бились ещё в XIX веке. В 1864 году, отмечает исследовательница Гульсифа Бакиева, власти Тобольской губернии решили переселить татар из 14 деревень Эксаблинской волости (так в те времена называлось Заболотье) в более удобные территории русских волостей Тарского (ныне находится в Омской области), Тобольского и Тюменского уездов. Объяснялось это улучшением жизни эскаблинских татар. Вдобавок власти планировали уравнять их в размерах податей и расформировать проблемную волость, ведь заболотные татары платили меньше остальных из-за того, что живут на малопригодной для земледелия территории.

Эскаблинские татары такую заботу не оценили и стали писать Александру II c требованием оставить их в покое. К 1873 году от них отстали.

И сейчас у татар Заболотья есть только одно желание: чтобы к ним лишний раз не лезли. Все местные, с кем мне удалось поговорить, отвечали: появление капитальной круглогодичной дороги в этих краях – однозначное зло.

Даже несмотря на то, что летом здесь плохое авиасообщение, а в межсезонье они просто отрезаны от мира. Несмотря на отсутствие нормальной питьевой воды и стабильного заработка, высокие цены в магазинах.

«Желательно не надо. Не будет Заболотья потом! Всякие полезут сюда потом. И русские оттуда. Охотиться не сможем мы. На машине приедут, будут рыбачить. А мы, местные, куда? С Кускургуля нижнетавдинские жалуются – была деревня Яманаул. Теперь нет деревни. Их-то выжили эти русские! Местные им показали, как рыбачить, и всё. Их выжили. Забор поставили, а рыбу сюда не пускают», – так видит будущее Заболотья с дорогой староста Вармахли Арифулла Ибрагимов.

Деревня Яманаул действительно существовала. Но была упразднена в 1970-е из-за укрупнения сёл.

«Мы сейчас тут сидим – ни милиции, ни проверок. Сидим спокойно в своём мире. Появится дорога – здесь ничего не останется. Охотиться не дадут, рыбачить не дадут. Приедут и сами тут всё истребят. Зачем нам это всё? Вертолёт летает четыре раза в неделю и нормально», – рассуждает пожилой мужчина на крыльце лайтамакского аэропорта.

Айдар, оператор дизель-генератора из Лайтамака, так объясняет для себя, почему дорога – это однозначное зло для Заболотья. «Допустим, осень. Когда начнётся пора клюкву собирать. И все оттуда рванут сюда. И всё болото будет занято. Я, допустим, пойду клюкву собирать – я знаю, куда пойду. Есть у меня полянка – я её спокойно собираю. Приедут откуда-то – и что я им скажу? Приедут, соберут всё это и я останусь без ничего», – рассуждает Айдар.

Мужчина переехал сюда больше 12 лет назад из Тобольска, где родился и вырос. Сейчас получает по местным меркам неплохую зарплату в 25 тысяч рублей. Его жена родом из Лайтамака и принципиально не хотела городской суеты. Теперь и он сам не может находиться в Тобольске больше двух дней – тянет обратно.

Сейчас в их семье трое несовершеннолетних детей. Чтобы закупить самые необходимые продукты на семью на год вперёд – это макароны, крупы, сахар, подсолнечное масло, семье Айдара нужно 50 тыс. рублей.

Старший, 18-летний сын собирается в армию.

– И что, отпускаете его в армию? Время-то сейчас неспокойное.

– Ну, не берут, — отвечает Айдар. – По состоянию здоровья. Он на учёте состоит. Травма была. Невралгия. В детстве играл в местную игру. Раньше была забава: стая прилетает птиц, похожих на воробьёв, но побольше. И была такая игра: прутьями в них кидаться. Птицы сидят, ты размахиваешься, кидаешь прут, они разлетаются. Но пока прут летит – ты двух-трёх птиц сбиваешь. Это пошло с войны (вероятно, Великой Отечественной – прим. ред.), когда голод был. Этим кормились. Кого собьют – того и съедят. С тех времён и игра пошла. Сейчас уж, лет семь как никто в такое не играет. Так вот. Они в кругу стояли, а прут прилетел с другой стороны и прямо ему в грудь. На скорой увезли. Да, они мелкие были. До сих пор теперь стоит у невролога [на учёте]. 

Посреди разговора Айдар вдруг признаётся: «Да если и меня заберут [по мобилизации] – ради бога. Я просто сам не настаиваю, что туда рвусь. Но если призовут — косить не буду. А сам рваться – не надо. Семья всё-таки».

Непогода для войны

Осенью в Заболотье произошло настоящее чудо. В Лайтамаке двое мобилизованных – а больше никому в этой деревне повесток и не прислали – не смогли улететь в военкомат из-за резко испортившейся погоды.

Повестка, как тут и принято, пришла в сельскую администрацию, а оттуда и получателям. «Муж собирался уехать, трижды вызывали в военкомат, но в последний момент откладывали: якобы понабрали достаточно. Трижды так оставался дома», – рассказывает супруга одного из мобилизованных, библиотекарша Лайтамака Диана.

На четвёртый раз военкомат решил, что пришла и их пора. В конце октября по случаю мобилизации сельские власти закатили пышные проводы:

в аэропорту включили музыку, глава села Марат Биктимиров толкнул речь о том, чтобы все вернулись живыми. Некоторые утверждают, что даже дети читали стихи, а на следующий день в мечети накрыли стол и зарезали барана.

Муж, по словам Дианы, был не против ехать. «У него братья родные тоже были ветеранами боевых действий. Если надо будет – говорит, поеду. А я не хочу отпускать. И тем более у нас ребёнок. Беременная осталась – его в армию забрали. А вернулся – ребёнку уже восемь месяцев. Не хочется, чтобы снова так повторялось», – волнуется она.

Улетать в Тобольск, а оттуда на фронт – мобилизованные должны были в воскресенье вечером, 30 октября. Но вдруг во второй половине дня резко испортилась погода: началась пурга, резко пошёл снег. Из-за плохой видимости вертолётный рейс из Тобольска отменили. А на следующий день президент Путин публично заявил, что мобилизация «прекращена, точка поставлена». С тех пор из Лайтамака никого не беспокоили по мобилизации.

Жителям Ачир повезло меньше: за шестью мобилизованными вертолёт, который забирал школьников на каникулы, прилетел утром. Никто не отказывался идти по повестке. Сейчас они на фронте, все живы.

И всё-таки местные ждут вторую волну мобилизации уже осенью. Тем более, что указа о её завершении никто так и не видел.

«Сейчас, говорят, к осени опять мобилизация начинается. Не надо. Этому Путину земли мало что ли? Чего ему надо было на Украине? Если выборы будут – я за Путина не пойду! Напишу на бюллетене ему послание – и всё. Испорченным будет, знаю. Но пусть посмотрит хотя бы комиссия!» – возмущается местный пенсионер, у которого два сына воевали в Чечне. Его имени я специально не называю, чтобы не давать силовикам возможности привлечь мужчину по статье о «дискредитации армии» или по каким-либо другим статьям.

Впрочем, его мнение – скорее исключение. В 2018 г. за Путина в деревнях Заболотья проголосовали 93% избирателей.

«Продолжение следует»

Перед вами новый текст рубрики «Глубинная Россия». Здесь мы исследуем страну за пределами её столиц: настроения людей, быт и нравы, драмы и будни. Вместе с вами мы разбираемся, чем живёт большая Россия в переломный для неё момент и куда она стремится. Все тексты рубрики читайте по ссылке. Если у вас есть история для рубрики «Глубинная Россия», пишите нам по адресу contact@prosleduet.media

После 24 февраля 2022 года в России ожидали неизбежный подъём турбизнеса. Так ли это, наш корреспендент выяснил, съездив на кузбасский горнолыжный курорт Шерегеш, который уже несколько лет позиционируют как один из самых перспективных в стране. А на тех, кто в этом сомневается, заводят уголовные дела.

Этот материал мы публикуем совместно с медиа «Новая вкладка».

«Растоптать любого, кто против власти»

«Курорт» и «горы» — это, мягко говоря, не самые первые ассоциации, связанные с Кузбассом. Кузбасс — это вообще-то уголь. Ещё в регионе есть Новокузнецк, где доминирует металлургия. А Кемерово, столица Кузбасса, — город химиков. Плохая экология, индустриальные пейзажи, зияющие ямы угольных разрезов. Шерегеш, что на окраине области, — территория совсем не типичная. Последние пять лет местные власти пытаются сделать его курортом международного уровня.

В июне 2023 года в Шерегеше состоялся деловой форум, организованный Министерством туризма и молодёжной политики Кузбасса. Его участники много говорили про то, что на этом курорте уже всё очень хорошо, а будет ещё лучше.

— Главная цель форума — «прокачать» тех, от кого зависит сервис на курорте, — достигнута. Шерегеш должен стать образцово-показательным курортом в части обслуживания и разносторонности для отдыхающих, — заявила одна из организаторов форума Наталья Ивушкина.

На такие мероприятия в Кузбассе принято звать только тех, кто доказал свою лояльность губернатору. Местного предпринимателя Вячеслава Чернова, владельца прокатов горнолыжного снаряжения, на форум не пригласили. Впрочем, Чернов всё равно бы не пошёл.

— Это пустая болтовня, — считает предприниматель. — Какой смысл туда ходить?

Таких несогласных, как Вячеслав, в Кузбассе приглашают совсем на другие мероприятия.

В ноябре 2018 года Сергей Цивилёв, к тому моменту только недавно занявший пост губернатора Кузбасса, вызвал Вячеслава Чернова и ещё нескольких местных предпринимателей на закрытую беседу в шерегешскую гостиницу «Ольга». Вячеслав вспоминает, что шёл туда как на бандитскою «стрелку» и готовился к худшему. В кабинет вызывали по одному. Чернов на всякий случай записал тот разговор на диктофон (аудиозапись есть в нашем распоряжении). Вячеслав объясняет, что аудиозапись сделал тайно, чтобы хоть как-то обеспечить свою безопасность в будущем.

Говорил на встрече в основном губернатор, который, по мнению Чернова, не очень разбирался в вопросе и постоянно переключался на самые неожиданные темы. Вспоминал героев Великой Отечественной, говорил, что он, Цивилёв, будет в Кузбассе, как Собянин в Москве, и угрожал «растоптать любого, кто против власти». В придуманном Цивилёвым плане кардинального переустройства горнолыжного курорта Шерегеш не было места малому бизнесу. Вячеслав на той встрече, казалось, сумел убедить губернатора, что малый бизнес, благодаря которому горнолыжный курорт Шерегеш вообще появился, может вписаться в губернаторскую программу комплексного развития. 

Договорились, что предприниматель с коллегами представит проект переустройства объектов, принадлежащих малому бизнесу. Проект они заказали в рекомендованном властями архитектурном бюро в Новокузнецке, потратив 300 тысяч рублей из собственных средств. Но дальше этого совместный с обладминистрацией план развития так и не двинулся. Власти начали просто забирать у малого бизнеса Шерегеша объекты вместе с землёй, на которой эти объекты располагались. Компенсации, конечно, платили, но, по словам Чернова, мизерные.

— С их стороны поступило предложение выплатить компенсацию, соразмерную выручке за шесть месяцев. Справедливой во всём цивилизованном мире считается компенсация, соразмерная выручке за пять лет, — рассказывает Чернов.

Коллеги Вячеслава смирились, а он в одиночку продолжил борьбу. Одним из её последствий стало неожиданное событие: собровец, спустившись на верёвке с крыши, выбил окно и проник в квартиру к кузбасскому журналисту и блогеру Фоме Неверову. Это произошло 20 февраля 2021 года. Несколькими неделями ранее на Youtube-канале сайта «Абажур. Вид из Кузбасса», который редактировал Неверов, появились фрагменты аудиозаписи, сделанные Черновым на упомянутой выше встрече с губернатором. Силовики, вломившиеся в квартиру Неверова, бросили его на пол, наступили берцем на голову, угрожали. Возбудили уголовное дело по статье 272 УК РФ — за «неправомерный доступ к компьютерной информации», хотя информация была получена законным путём.

В тот момент Фома Неверов работал над фильмом о кузбасских оппозиционерах.

— Фильм должен был называться «Новый Кузбасс» и рассказывать о людях, которые что-то здесь делают и при этом не боятся говорить. После вторжения СОБРа в мою квартиру герои, которых я уже снял, попросили их из фильма убрать. Никому не хотелось спецназа на балкон. То есть предупреждение властей было успешным. В итоге фильм получился про одного человека — Вячеслава Чернова. Он не отказался, у него вообще нет такой опции — бояться и отказываться в случае опасности, у него это религиозное, как он сам говорил мне в интервью. Поэтому мне тем более стало интересно показать этого человека с разных сторон, — объясняет Неверов.

Чернов не только отстаивает свой бизнес в Шерегеше, но и много лет борется за честные выборы. Был и наблюдателем, и кандидатом в депутаты Госдумы. Как кандидат получил законный доступ к камерам видеонаблюдения, установленным на избирательных участках. После голосования опубликовал в инстаграме видеоролики — фрагменты, на которых зафиксированы фальсификации и вбросы в кузбасском Таштаголе — это город в 20 километрах от Шерегеша, где живёт Вячеслав.

Итог гражданской активности Чернова — три уголовных дела против него по статьям об экстремизме и клевете.

Дело о публикации аудиозаписи с угрозами Цивилёва в адрес Чернова пока в подвешенном состоянии. Но понятно, что, если его будут раскручивать, обвиняемыми могут стать и Неверов, и Чернов.

В апреле 2023 года в квартире Вячеслава Чернова прошёл последний на сегодня обыск, причину которого Чернову даже не объяснили.

Предприниматель не исключает, что его «закроют», но эмигрировать не собирается.

— Я абсолютно ни в чём не виноват. Не считаю этичным бежать после угроз, высказанных странным человеком с криминальным мышлением (Чернов имеет в виду губернатора Цивилёва. — Прим. ред.). Если бросать всё и убегать по первому требованию бандитов — кто тогда вообще остановит произвол? — рассуждает Чернов.

Вячеслав остаётся в Таштаголе. В ожидании следующего лыжного сезона ремонтирует склад горнолыжного инвентаря и пункты проката на горе Зелёной в Шерегеше.

Сугроб вместо проката

«В Шерегеше такое ощущение, что находишься в промзоне, смешанной с курортом», — анонсировал нам Фома Неверов. И оказался прав. Мы вышли с фотографом из междугороднего автобуса, который привёз нас в посёлок Шерегеш. Слева — горы. Справа — надшахтный копёр. Вокруг пятиэтажки, построенные, вероятно, в 1970-е годы или ещё раньше. Под ногами лужа. Только что под землей прорвало водопроводную трубу, и рабочий с лопатой устраняет последствия.

Градообразующее предприятие Шерегеша — шахта. Только добывают там не уголь, а железную руду. Центральная часть населённого пункта — типичный советский рабочий посёлок. Разнообразие вносят только расписанные стены некоторых домов — результат проходящего здесь каждое лето стрит-арт-фестиваля «Окрашено», который состоялся и в 2022-м, и в 2023 году, несмотря на войну.

Вячеслав Чернов везёт нас в свой прокат на гору Зелёная. Сезон в Шерегеше заканчивается в апреле. Часть снаряжения уже на складе, но несколько десятков горных лыж и сноубордов ещё остались. Вячеслав объясняет, что в соседней комнате его ремонтная мастерская, а это помещение он раньше сдавал в аренду. Но по решению суда в ноябре 2022 года здание, где раньше располагался его прокат, снесли. Пришлось уплотняться. 

Убытки Чернов не считал, но говорит, что они, безусловно, есть: клиенты, не видя прокат на прежнем месте, идут к другим. В судебных документах сказано, что прокат снесли и земельный участок площадью 150 кв. метров забрали, так как он потребовался для оборудования горнолыжной трассы. Но там, где прежде находился прокат Чернова, теперь пустырь, засыпанный щебёнкой.

Чернов рассказывает, что снесли и объекты по соседству, принадлежавшие другим предпринимателям, которые не стали конфликтовать. Бизнеса лишились десятки его коллег.

— Естественно, и я проиграл. Когда у тебя отбирают имущество, это выигрышем не назовёшь. Но, чтобы со мной справиться, им потребовалось два года, — резюмирует Чернов.

Он не согласился с первоначальной оценкой своего имущества, и повторная экспертиза увеличила сумму выплат в полтора раза. Конкретные цифры предприниматель не называет, ссылаясь на то, что в условиях жёсткой рыночной конкуренции такую информацию лучше не разглашать.

Вячеслав рассказывает, что планы вытеснить малый бизнес с горнолыжного курорта появились ещё при прежнем губернаторе Амане Тулееве, но начали реализовывать их только при нынешнем главе региона — Цивилёве.

Отнятые земли передавали предпринимателю Игорю Прокудину — основателю компании «Каскад», лояльному губернатору. «В 2019 году власти Кузбасса договорились с Прокудиным, что он в 2020–2025 годах вложит 2,5 млрд рублей в развитие горнолыжного курорта “Шерегеш”. В свою очередь, правительство Кузбасса обязалось направить 5 млрд рублей на объекты инфраструктуры в “Шерегеше”», — сообщал Интерфакс.

В апреле 2023 года Игорь Прокудин и члены его семьи официально вышли из числа учредителей «Каскада», единоличным собственником стала Валентина Мелешкова. «Теперь владельцем нескольких компаний под общим именем “Каскад” является некая Валентина Мелешкова, которую называют тёщей Игоря Прокудина, а возглавляет часть этих компаний его родной брат — Владимир Прокудин», — утверждает сайт «Новая Шория».

Чернов считает, что настоящим владельцем по-прежнему остаётся Прокудин. Как бы то ни было, эти перестановки не улучшили жизнь Вячеслава и других малых предпринимателей Шерегеша.

— Конфликт начался с того, что я владею земельными участками в историческом центре курорта. У них это вызывает отвращение на физиологическом уровне: он не имеет никакого отношения к власти, с нами не дружит, нас не хвалит, не целует нам пятки и при этом владеет там землёй? Они считают, что всё лучшее — для них. А для нас — остатки, объедки, периферия и гетто, — говорит Вячеслав.

По его словам, по горе Зелёной «малый бизнес веником гоняют». Предприниматели вынуждены то и дело переносить свои объекты. Туристам это не всегда заметно, но в самом Шерегеше владельцы многих кафе и пиццерий, проработав несколько лет, прогорают и закрываются. На их место приходят другие энтузиасты, которые тоже не задерживаются.

— На какой бы сегмент мы ни посмотрели — гостиницы, гостевые дома, общепит, канатные дороги, — нигде нет высокого уровня сервиса, что отмечают и туристы. В Шерегеше практически невозможно заработать деньги, которые можно расценивать как капитал. Это болезнь неразвитости страны. Отсутствие платёжеспособного населения. В Европе 150 миллионов человек с очень хорошими доходами активно перемещаются и обеспечивают туристическую отрасль. В Шерегеш приезжает ничтожное количество туристов. Цифры, которые фигурируют в отчётах чиновников, дутые.

В репортаже провластной телекомпании «Вести-Кузбасс», приуроченном к закрытию сезона, сказано, что в сезон 2022/2023 годов Шерегеш посетило более 2,3 миллиона туристов — почти на 100 тысяч больше, чем в сезон 2021/2022 годов. По словам Чернова, эту цифру нужно разделить по крайней мере на три.

— Чтобы здесь всё вышло на более-менее серьёзный уровень, туристов должно быть в десять раз больше. А тех денег, которые сейчас привозят немногочисленные туристы, хватает предпринимателям на поддержание штанов, выплату зарплат, оплату электричества и текущих счетов — вот и всё! — рассуждает Вячеслав.

По словам Чернова, в среднем инструкторы-горнолыжники и сотрудники прокатов в сезон зарабатывают 40–50 тысяч рублей в месяц при официальной средней зарплате в регионе 74 тысячи рублей. 

Губернатор Цивилёв обещает построить рядом с курортом аэропорт, собирается сделать курорт круглогодичным и планирует присвоить Шерегешу статус города-курорта.

Чернов строительство аэропорта приветствует, но уверен, что строить его в гористой местности трудно и дорого. Только на разработку проекта, как считает Вячеслав, должно уйти три года. По его прогнозам, аэропорт если и появится, то не раньше 2030 года.

К двум другим идеям губернатора предприниматель также относится скептически. Летом, по мнению Чернова, в Шерегеше туристам нечем заняться. Сам посёлок до сих пор не приспособлен для променадов. Найдётся мало желающих сидеть в гостинице и скучать. По его мнению, если назвать Шерегеш «городом-курортом», это не только ничего не даст развитию турбизнеса, но и сделает ещё более заметной неустроенность посёлка.

Галкину — нет, СВО — да!

Кузбасс — один из самых «зетующих» регионов России. Губернатор, например, лишил известного артиста Максима Галкина кузбасских наград, а «Кузбасс» велел писать через «Z» — на баннерах, плакатах и в официальных документах. В апреле 2023 года Путин назначил Анну Цивилёву, супругу кузбасского губернатора, председателем Государственного фонда поддержки участников специальной военной операции.

Но в Шерегеше Z-риторика не в ходу. Последнюю букву латинского алфавита мы видели только на некоторых машинах ЖКХ. Была акция накануне 9 мая 2023 года, устроенная Z-патриотами: на горе Зелёной появилась надпись из факелов «Победа будет за нами». На фестивале «Грелка», завершающем горнолыжный сезон, Z-волонтёры поставили агитационную палатку в поддержку СВО. На этом почти всё.

Вячеслав Чернов рассказывает, что гробы с погибшими в ходе СВО в Шерегеш и в Таштагол приходят, но малый бизнес на горнолыжном курорте война почти не затронула. Среди знакомых предпринимателей Вячеслава — а он в этом бизнесе уже двадцать лет — нет мобилизованных и добровольцев. После 24 февраля 2022 года желающих покататься в Шерегеше на горных лыжах, по наблюдениям Вячеслава, меньше не стало. Разве что настроение у них уже не такое радостное, как до войны.

Тем не менее Вячеслав считает, что война скажется на турбизнесе России и в частности на Шерегеше:

— Бесспорно, деньги российских туристов, не поехавших за границу, достанутся российскому турбизнесу. Но будет ли это для него плодотворно? В закрытой среде теряется импульс для развития. Незапланированная прибыль, полученная без усилий, по стечению обстоятельств, не пойдёт на пользу. Скорее всего, такой прибылью распорядятся неразумно. В условиях, когда мы замкнуты внутри себя и не конкурируем с сервисом на мировом уровне, качество услуг либо снижается, либо не повышается. Ожидания у туристов становятся заниженными, потому что они не видят, что значит настоящий сервис, настоящее благоустройство, качественная услуга. От этой ситуации не выиграют ни туристы, ни предприниматели.

По словам Чернова, называть Шерегеш международным курортом — преувеличение. До 24 февраля приезжавших сюда иностранцев можно было по пальцам пересчитать, а после начала войны их стало ещё меньше.

Пухляк, Рублёвка и три ямы

Переночевали мы в хостеле, в гостевом домике рядом с которым висел указатель «Рублёвка». Вообще-то улица называется по-другому. Хозяин Валерий Иванович сказал, что табличку повесил он.

— В Москве есть Рублёвка, пусть и у нас будет!

Обстановка типичная для недорогих хостелов. Двухъярусные кровати, большой стол, телевизор на стене. Койко-место летом стоит 800 рублей, хозяин говорит, что зимой — столько же.

В конце июня 2023 года хостел заполнен только наполовину. Почти все живущие — строители, которые возводят на участке Валерия Ивановича второй гостевой домик.

Хозяин рассказывает, что земельный участок получил бесплатно как ветеран чеченской кампании. Сам из Новокузнецка. В Шерегеше шесть лет. Пока прибыли хватает, чтобы платить строителям и оплачивать электричество, но надеется подняться. Очень рассчитывает на аэропорт, который, по его словам, построят к 2026 году. (В феврале 2023 года кузбасские власти обещали, что это произойдёт в 2027–2028 годах.)

 О конфликте властей с Вячеславом Черновым Валерий Иванович слышал, но «в детали не вникал». Говорит, земли нужны Прокудину, чтобы создать современную инфраструктуру по единому плану. Уверен, что его, Валерия Ивановича, объекты, власти и крупный бизнес не отберут. С гордостью сообщает, что его постояльцы-лыжники ругают Сочи и хвалят местный курорт, где цены доступные и, главное, нет искусственного оснежения, только пухляк — идеальные условия для фрирайда (катания вне трасс).

Утром мы снова отправились с фотографом на гору. Подвозивший к подъёмнику таксист рассказал, что зимой в его компании на линию ежедневно выходят 50 машин. Даже шахтёры из соседних городов приезжают таксовать. Но, по словам водителя, Шерегеш развивается медленно, летом посещаемость резко падает, и сейчас на линии только десять автомобилей.

У подъёмника немноголюдно. Когда поднимались в гору, свесив ноги в бездну, казалось, что на канатной дороге кроме нас вообще никого нет.

На горе несколько человек устраивают экскурсии на квадроциклах, которые они называют болотоходами. Один из них, Андрей, согласился побеседовать, но попросил не называть фамилию. Говорил он будто заученными, немного школьными фразами:

— В Шерегеше летом много интересных развлечений. Прогулки на квадроциклах, конные прогулки, пешие туры, велосипедные маршруты. Мы с нетерпением ждём, когда Шерегеш окончательно станет круглогодичным курортом. Губернатор отчитывался перед президентом. Обещал сделать Шерегеш жемчужиной туризма Горной Шории и построить аэропорт.

На горе работают — постоянно или сезонно — процентов двадцать жителей Шерегеша. Андрей тоже родился в Шерегеше. Работал геофизиком в Нижневартовске, но зарплаты упали — и он вернулся на родину. Шесть лет назад начал с экскурсий на снегоходах, летом строил гостевой дом. Летние экскурсии на квадроциклах проводит третий год. До Поклонного креста (местная достопримечательность, установленная на горе Курган) — 3,5 тысячи рублей с человека.

Прокудину и Цивилёву доверяет. Тоже говорит об отсутствии искусственного оснежения как о преимуществе Шерегеша. Сетует только, что бензин и запчасти для квадроциклов сильно подорожали, но не упоминает, что это последствия СВО. В остальном же, по его словам, всё хорошо. Конфликт губернатора с Вячеславом Черновым предпочитает не комментировать.

Рядом со старой смотровой площадкой прогуливается семейная пара с грудным ребёнком. Живут в Новокузнецке. В Шерегеш приезжают несколько раз в год.

— Мы не горнолыжники. И летом не пользуемся квадроциклами. Просто ходим, дышим. Поездка обходится на троих в 5–8 тыс. рублей. Всё устраивает. Общепит, магазины рядом. Только цены на аренду жилья этим летом выросли и сравнялись с зимними, — рассказывают супруги.

В этом секторе немноголюдно. Закрытое кафе. Старая смотровая площадка с прогнившими досками и деревянной скульптурой снежного человека для фотосессий. Это напоминание о предыдущем губернаторе Тулееве, который в надежде привлечь туристов в Шерегеш обещал премию в миллион рублей тому, кто увидит йети. Цивилёв ничего такого не обещал, но две скульптуры йети мы видели и в посёлке. Они держат в лапах сноуборды.

У другой смотровой площадки гораздо оживлённее, и кафе работает. Проходят группы туристов с рюкзаками. Ездят велосипедисты, гоняют мотоциклисты на кроссовых мотоциклах.

Вниз спускаемся по другой канатной дороге — в закрытых кабинках. С высоты всё вокруг зелёное. Теперь понятно, почему гору так назвали. Кабинка прибывает на выкат сектора «Е». Здесь самая модернизированная часть курорта. Открытый бассейн. Пруд, где ловят специально разведённую рыбу. Магазин, где продаются сувениры и одежда с шерегешскими брендами. Лето в России 2023 года, гуляющие счастливы и безмятежны.

После экскурсии на гору я попросил Вячеслава Чернова объяснить, почему другим предпринимателям перспективы развития Шерегеша видятся иначе.

— Вы же не опрашивали всех предпринимателей, чтобы делать вывод, что все они довольны, — отвечает он. — Например, квадроциклист — он, естественно, доволен. Ему, в нарушение всех правил, норм и законов, разрешают портить гору Зелёную. Ни в одной цивилизованной стране он такого разрешения не получил бы, а здесь может зарабатывать деньги, просто уничтожая природу. Присказку о чудесном шерегешском пухляке бездумно повторяют из года в год. Это всё равно как если бы автомобилист сказал, что ему больше нравится ездить по бездорожью, чем по асфальту. Это глупость полнейшая. Во всём мире на горнолыжных курортах укладывают искусственный снег. Это позволяет продлить сезон, дольше сохранять трассы в хорошем состоянии. А что туристы приезжают в Шерегеш за пухляком — безусловно, они за ним приезжают, потому что на шерегешских горнолыжных трассах нормально кататься невозможно. 

Чернов объясняет, что на всех цивилизованных горнолыжных курортах есть искусственный снег и есть зоны, где можно кататься по пухляку, — это стандартное сочетание. Отсутствие искусственного оснежения вообще не позволяет горнолыжке считаться полноценным курортом. 

— Много лет назад была попытка искусственно оснежать склон на секторе «Е». Она сошла на нет, потому что были допущены технические ошибки, — рассказывает Вячеслав. — С тех пор прячутся за отговорку: «Зачем в Шерегеше искусственный снег, если много естественного?» Прокудин не хочет в это инвестировать, а никто другой реализовывать искусственное оснежение на трассах, где полным хозяином является Прокудин, не будет. Так вот дела обстоят.

Вячеслав показал нам ещё одну шерегешскую достопримечательность, которой нет на туристических картах: огромную яму-провал на окраине посёлка. Ещё несколько месяцев назад здесь были частные дома и автобусная остановка. Теперь — обрыв с ветхим домиком на краю. Яма образовалась прямо на автодороге из-за работы шахты — обрушилась земля над выработкой. Жители теперь ездят по технологической дороге. Вячеслав рассказывает, что к этим провалам техногенного происхождения власти относятся почти как к чему-то запланированному. Виновных даже не ищут. Где обвалится в следующий раз, неизвестно.

Таких провалов в Шерегеше три. Тот, что мы видели, — как раз на дороге, которая должна соединять город с аэропортом, обещанным губернатором Цивилёвым.

Сергей КОНДРАТЬЕВ

Перед вами новый текст рубрики «Глубинная Россия». Здесь мы исследуем страну за пределами её столиц: настроения людей, быт и нравы, драмы и будни. Вместе с вами мы разбираемся, чем живёт большая Россия в переломный для неё момент и куда она стремится. Все тексты рубрики читайте по ссылке. Если у вас есть история для рубрики «Глубинная Россия», пишите нам по адресу contact@prosleduet.media

Пока в России раскручивается маховик политрепрессий, в Перми, словно в параллельной реальности, до сих пор существует мемориал «Пермь-36»: бывшая «зона» для политических заключённых. Это единственный в России уцелевший до наших дней лагерь системы сталинского ГУЛАГа, проработавший в качестве «зоны» до 1988 года. Через эту колонию прошли знаменитые политзаключённые застойных 1970-х: от украинского писателя и нобелевского номинанта Василя Стуса, скончавшегося в этих стенах, до писателя Владимира Буковского, первым рассказавшего о практике карательной психиатрии в СССР как о методе борьбы с диссидентами. Об этой «зоне» почти никто не знал в СССР. Зато на Западе она, несмотря на секретность, была отлично известна.

В 2010-е «Пермь-36» имела все шансы войти в фонд всемирного наследия ЮНЕСКО. Сюда ехали со всего мира – в 2013 году счётчик посещений на сайте «Пермь-36» перевалил за 41 тысячу гостей, среди которых было много иностранцев. Пермские власти называли музей местной жемчужиной, а стены бывшей политической зоны каждое лето сотрясали громкие, жаркие и острые политические дискуссии. Участвовали в них даже молодые коммунисты 1990-х, до одури спорившие с политзеками «Перми-36» об исторической памяти. 

Но в 2014 году всё резко поменялось. Власть выгнала из музея его основателей и даже, ходили слухи, собиралась превратить бывшую колонию в музей истории ФСИН, но этого не случилось. Несмотря на то, что формально «Пермь-36» по-прежнему остаётся музеем политрепрессий, бывшие политзеки, помогавшие прошлому руководству восстанавливать историю «зоны», перестали сотрудничать с новым менеджментом из числа бывших пермских чиновников. А изгнанные основатели запустили в этом июне виртуальный музей «Пермь-36» – в том виде, в котором они задумывали музей изначально. 

Что сейчас происходит с единственным сохранившимся до наших дней лагерем сталинского ГУЛАГа, который ещё недавно имел все шансы стать всемирно известной достопримечательностью – разбирался корреспондент «Продолжения следует».

Мёртвый сезон

Музей «Пермь-36» стоит на отшибе деревни Кучино в 100 километрах от Перми. Доехать до него на общественном транспорте крайне тяжело. Найти автобусный рейс до Кучино из Перми мне не удалось. Ближайший автобус ходит сюда ежедневно из соседнего городка Чусового на 45 тысяч человек. В этом городе и живут музейные работники.

В деревне первыми (и единственными) меня встречают стелы «По дороге памяти»: они сколочены из серых и специально состаренных досок с рисунком колючей проволоки и стилизованы под «страшное лагерное прошлое» деревни, но то, что написано на табличках, приколоченных к этим стелам, сильно контрастирует с тем, что ожидаешь узнать, приезжая в такое место.

Первая стела – «Контрольно-пропускной пункт» – рассказывает о том, как богато жила деревня рядом со строившейся в 1946 году «зоной». Вторая – «Клуб военного городка» – вновь старается удивить нас былой роскошью. И всё-то тут было хорошо: от изобилия продуктов в местном магазине, куда ходили жители окрестных деревень, до танцев в местном клубе, после которых, утверждает табличка, молодые девушки выходили замуж за 18-20-летних солдат, охранявших зеков.

Если посмотреть на это место сейчас, то о былой привольной жизни с магазинами, мороженым и танцами уже не напоминает ничего. КПП, как сообщает нам стела, убрали еще в 1970-е.

Вокруг бывшей зоны холодный весенний пейзаж из сухой травы и деревенских и дачных домиков.

На парковке у музея-заповедника только один служебный автомобиль. Из людей – пожилой охранник на крыльце.

– Это же вы записывались на экскурсию? – дежурно спрашивает он у меня. После утвердительного ответа, докурив, неспешно заходит внутрь.

Я иду за ним и попадаю в административный корпус, где кроме того самого охранника и пары сотрудников, к своему удивлению, не обнаруживаю никого. На прилавке сувениры: книжки, варежки. Так, за 500 рублей можно купить «антироман» автора «Колымских рассказов» Варлама Шаламова «Вишера». Свой первый срок – с 1929 по 1931 годы – Шаламов, осуждённый за «антисоветскую агитацию», отсидел именно в Пермском крае, в Вишерском лагере.

– У вас посетители бывают? – спрашиваю я у кассира.

– Да, сейчас сезон начнётся – пойдут, – отвечает сотрудница. Вероятно, сезон начинается как минимум с выходных, а не со среды в 16 часов, когда я добрался сюда.

Как мне удалось выяснить, в «Перми-36» сейчас работает не больше 20 человек – по 10 в смену. В 2014 или 2015 годах штат был примерно таким же, но в музее даже работали бывшие надзиратели. Например, в 2015 году журналисты «Дождя» (Минюст считает это СМИ «иноагентом») нашли бывшего лагерного охранника «Перми-36» Ивана Кукушкина, который устроился сюда охранять уже не «зону», а музей.  

Гуляя по территории, я не мог отделаться от ощущения, будто в музее остановилась жизнь. Внутренняя территория колонии казалась абсолютно пустой. Там просто не было людей. Может, я просто приехал не в то время?

Впрочем, в отзывах на гугл-картах или приложении 2ГИС приезжавшие сюда в августе и сентябре 2022 года, точно также, как и я, удивлялись, что были единственными гостями мемориального музея-заповедника. А пользователь с ником Ozzik74 отмечал, что ехал с друзьями сюда «издалека» и добрался только в 17 часов. Ребят не пустили, потому что музей, работающий до 18 часов, запрещает индивидуальные посещения после 16:30.

Иностранцы ругают музей за неживую атмосферу. Например, пользователь Bruce Mosher (Гугл перевёл его отзыв с английского) пишет о музее так: «Я был разочарован тем, что большинство предметов повседневной жизни отражены только в виде плакатов. Например, есть какой-то станок, который гниёт в земле. Со временем он опрокинется, и я не думаю, что они что-то сделают с этим. Я понимаю, что я избалованный американец, но оживить это место на самом деле не так уж и сложно. Тогда они смогут привлечь и расширить кругозор незаинтересованных».

Другой пользователь Andrea Dusi писал на итальянском в 2022 году, что место «совсем не похоже на [музей] – концентрационный лагерь в Германии или Польше». А как добраться до бывшего лагеря для политзеков, никто из местных, по его словам, не знает. «Вероятно, они не хотят объяснять людям, что это было за место, поскольку, даже когда люди спрашивают, как туда добраться, они делают вид, что не знают, где находится ГУЛАГ», – возмущается иностранец.

Однако в отчётах на сайте музея говорится о почти трехкратном росте посещаемости за последние шесть лет: с 6 тысяч 957 человек на 2016 год до 20 тысяч 256 человек на 2022-й. Правда, больше 40% из них, судя по тому же отчёту – это школьники, пенсионеры и студенты-очники.

И, конечно, иностранцев становится всё меньше. В 2015 году музей регистрировал 818 гостей преимущественно из стран Европы и из США, а в 2021 году уже в два с половиной раза меньше – 322 иностранца. После начала вторжения иностранных гостей стало ещё меньше – 103 человека за 2022 год.

Но в 2010-х, когда музеем руководили его основатели, сюда ездили со всего мира. По данным сохранившегося в веб-архиве сайта команды АНО «Пермь-36», которая и придумала этот музей, и управляла им долгие годы (Минюст считает организацию «иноагентом»), в 2011 году бывшую «зону» посетили 21 тысяча 609 человек. По данным 2012 года – уже 38 тысяч 251 человек, а в 2013 году посещаемость пробила отметку в 41,2 тысячи гостей. Если верить счётчику, то выходило, что подавляющее большинство гостей были иностранцами.

Исчезающая память

Лагерь в Кучино появился после войны в 1946 году. Поначалу его контингент составляли в основном осуждённые за бытовые преступления. Вокруг много пригодного для рубки леса, близко протекает река Чусовая, по которой зеки сплавляли древесину в Молотов (так в 1940-е называлась Пермь) и далее.

Мой экскурсовод – Александра, молодая девушка, студентка журфака из Чусового. Работает тут два с половиной месяца. Зарплата, говорит, 24 тысячи рублей – и это с учётом премий за хорошую работу. Второй экскурсовод, по её словам, собирается увольняться. Но и она настаивает: жизнь в музее есть, экспозиции меняются и обновляются. 

Как только мы с Александрой вышли во внутренний двор бывшей колонии, в глаза мне бросился деревянный забор в нескольких метрах от меня. На нём колючей проволокой был свит нотный стан, под которым тонкими синими буквами выписаны строки сталинского гимна Советского Союза: «Сквозь грозы сияло нам солнце свободы, и Ленин великий нам путь озарил, […] на труд и на подвиги нас вдохновил!».

Строчка «Нас вырастил Сталин – на верность народу» стёрлась, видно, от времени.

Этот же гимн, но уже с другими словами, мы до сих пор слышим на каждом государственном мероприятии или в обращении Путина под Новый год.

– На заборе какая-то песня написана синим цветом. Это что? – спрашиваю я у экскурсовода, поначалу не вчитавшись в еле заметный текст. (Разобрать его я смог, просматривая свои фото уже после экскурсии).

– Это неоригинальное. Это… Элемент для антуража, – нашлась она. – Дизайнерское решение.

– Она [песня] к чему-то отсылает? Её напевали местные заключённые? Или она что-то значит в истории лагеря? – не унимался я.

– Не особо. Обычная лагерная песня, – сымпровизировала Александра.

На самом деле, как я выяснил после экскурсии, эта работа называется «Колючий гимн». Она появилась на заборе внутреннего периметра «Перми-36» в 2010 году в рамках форума «Пилорама», который прежнее руководство общественного тогда музея проводило каждое лето. Создала этот арт-объект художественная группа Kreafish известного пермского стрит-арт художника Александра Жунева, хорошо известного в России. В книге «Жунев. Эксперименты нехудожника» смысл арт-объекта объясняется так: «в гимне несколько раз упоминается слово «свобода», хотя мы знаем, что половина советской промышленности была построена руками заключённых». 

Умер Жунев в поезде Москва – Пермь от остановки сердца 10 августа 2018 года. Художнику было 34 года. После смерти министерство образования и науки Пермского края поддержало идею его друзей и близких создать сквер памяти художника у центра детского творчества «Современник». Но сквер так и не появился.

Так, подобно облетевшей с забора строчке про Сталина, и вымывается наша память.

Машина по перемалыванию людей

В 1950-е, после смерти Сталина, расстрела Берии и «чисток» среди силовиков, колония превратилась в «красную зону» – лагерь для сотрудников НКВД, судей и прокуроров. Это был единственный период за всю историю «Перми-36», когда здешние зеки чувствовали себя вольготно. Кормили бывших силовиков неплохо, в меню была, например, горбуша; надзиратели воспринимались скорее как обслуга. 

В 1972 году колония приняла первых «политических», этапированных сюда из Мордовии. А силовиков отправили в Нижний Тагил. В этот момент колония приобрела свое общеизвестное сейчас «народное» название – «Пермь-36», став частью секретного в СССР, но известного на Западе «пермского треугольника» для политзеков. В него входили открытые в те же годы лагеря «Пермь-35» и «Пермь-37». Эти две колонии до сих пор работают по своему первоначальному профилю. 36-я же считалась самой суровой. 

В начале 1980-х при «Перми-36» открылся участок «особого режима», куда сажали украинских националистов и диссидентов-«рецидивистов». Содержались они по двое в камере, часто разных взглядов, чтобы жизнь казалась невыносимой. Официально известно лишь о нескольких смертях на «особом режиме». Один из погибших – украинский правозащитник Юрий Литвин – вспорол себе живот. Другой – украинский поэт Василь Стус – при странных обстоятельствах погиб в карцере. 

Один из немногих оставшихся в живых политических заключённых «Перми-36» – литературовед и профессор Страсбургского университета Михаил Мейлах. В андроповском 1983 году его показательно судили за найденные в доме книги Осипа Мандельштама, Александра Солженицына и Иосифа Бродского, с которым Мейлах дружил. Это посчитали «антисоветской агитацией».

«Я был на «строгом режиме». Это были большие бараки человек на 30. Отопление было центральное. Я там работал в кочегарке, поэтому хорошо это знаю. Большая часть тепла уходила на «зону» к ментам (так заключённые называли надзирателей – прим. ред.). Их отапливали. А когда были сильные морозы, в бараке было не больше семи градусов. Согревались собой, внутренними ресурсами», – так  описывает лагерный быт «Перми-36» в телефонном разговоре со мной 79-летний Михаил Мейлах.

 В сохранившемся до наших дней лагерном бараке, впрочем, холодно до сих пор.

На «строгом режиме» администрация колонии часто выдумывала нарушения, чтобы, как вспоминает Мейлах, сломать человека. Его могли лишить переписки с родными на воле и те не знали, что происходит с тобой. Отправляли в ШИЗО на 15 суток, где кровати опускались только на ночь, свет не гас никогда, а раз в два дня штрафников кормили только хлебом (400 граммов в день), солью (10 граммов в день) и стаканом кипятка на вечер.

«Зону» закрыли лишь в 1988 году личным распоряжением генсека СССР Михаила Горбачёва. 

В 1989 году в кучинских бараках обустроили психоневрологичесий интернат, (последнее помещение интернат освободил только в 2011 году).

Русский Освенцим

В 1992-м преподаватель истории Пермского пединститута Виктор Шмыров впервые оказался в Кучино. Эта поездка произвела на него неизгладимое впечатление. В интервью радиостанции «Эхо Перми» Шмыров так описывал эту поездку: «Я оказался в этом месте впервые и увидел лагерные постройки, подобных которым мне раньше видеть не приходилось. Появилась догадка, что это сооружения эпохи сталинского ГУЛАГа. Через два года мы узнали, что так и есть, и что это единственный в стране сохранившийся в реставрационной целостности комплекс построек сталинского ГУЛАГа. Это представляет огромную общечеловеческую ценность».

(Лично пообщаться с Виктором Шмыровым и его супругой Татьяной Курсиной, которые основали музей и горели этой работой, при которых на музей обратили внимание международные организации и которые сделали всё, чтобы память о преступном прошлом нашей страны не была забыта, мне не удалось: запросы об интервью они проигнорировали).

Спустя два года, в 1994 году, Шмыров и пермский «Мемориал» (Минюст РФ его считает «иноагентом») создали автономную некоммерческую организацию «Мемориальный музей истории политических репрессий и тоталитаризма в СССР» (позже – АНО «Пермь-36»). Сегодня Минюст РФ также считает организацию «иноагентом», а тогда молодое российское государство не стеснялось своего кровавого советского прошлого. Тюремные постройки и территория были переданы общественному музею в безвозмездное пользование, и вплоть до 2013 года в работе «Перми-36» государство участия не принимало.

К середине «нулевых» музей расцвёл. В 2004 году международные организации рекомендовали включить «Пермь-36» в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО – позже тогдашний замминистра культуры Пермского края Александр Протасевич хвастался этим в своём блоге.

В 2012 году команда Шмырова подготовила все необходимые документы для перевода музея в статус объекта культуры федерального значения – музей имел все шансы быть в списке ЮНЕСКО вместе с бывшим концлагерем Аушвиц.

Но вопрос застрял на уровне пермского краевого правительства.

Тогда же музеем заинтересовалась американская Ralph Appelbaum – одна из старейших и авторитетных компаний, занимающаяся оформлением музейных выставок и создавшая, например, музей Холокоста в США и музей ядерной бомбардировки в Хиросиме. Стало ясно, что «Пермь-36» – это не локальная история. 

В новый общественный музей потянулись люди. Еще с 1995 года там каждое лето проходили международные летние лагеря под покровительством молодёжного крыла «Мемориала». Ребята бесплатно и на энтузиазме приезжали со всей России и из-за рубежа, помогая поднимать историческое наследие из руин.

– У нас был отдельный волонтёрский городок на берегу реки Чусовой, своя баня, свой спальный корпус, кухня. Волонтёры каждый день выходили на работу: строили заборы, натягивали колючую проволоку, бетонировали дорожки, убирали строительный мусор, который оставался после профессиональных строительных бригад, занимавшихся реконструкцией, – объясняет принцип работы такого волонтёрского лагеря Роберт Латыпов, курировавший это направление в музее. – Волонтёры были очень важной силой и поддержкой в восстановлении мемориального комплекса.

Затем в музей стали приглашать учёных, общественников, активистов некоммерческих организаций Прикамья, бывших диссидентов, чтобы те читали лекции молодым людям. Волонтёрам это, говорит Латыпов, очень нравилась: «великолепная атмосфера была, это все подчёркивают».

– Волонтёры – с некоторыми я до сих пор на связи – вспоминают эти смены как самые счастливые времена своей жизни. Время свободы. Они видели, что это [«Пермь-36»] – место страдания. Особенно если брать диссидентский период её истории. А рядышком одновременно волонтёрский городок, где всюду смех, игры, любовь и настоящая дружба возникает. Молодёжь ощущает кайф от жизни. И все это находится в ста метрах друг от друга, – вспоминает Латыпов. – Оказывается, можно, знакомясь с местом национальной травмы, работая с ней, не потерять себя.

Самый громкий проект общественного музея 2000-х – это международный фестиваль «Пилорама», выросший из праздника авторской песни. В 2007 году губернатор края Олег Чиркунов включил «Пилораму» в перечень «имиджевых проектов», после чего фестиваль получил финансовую поддержку региона. К своему расцвету в 2012 году это уже были площадки с острыми даже по временам 2000-х годов политическими дискуссиями о том, куда идёт Россия, театрами, выставками, сценами для рок-музыкантов и авторской песни.

В этих дискуссиях регулярно участвовали представители КПРФ, а с 2012 года – ещё и радикальные сталинисты от движения «Суть времени». На встречах с политзаключёнными они часто обвиняли последних в перевирании истории. Несмотря на конфликты, левых активистов не выгоняли с мероприятий и пускали на «Пилораму».

Гостями фестиваля в разные годы были Юрий Шевчук, Андрей Макаревич (сегодня Минюст считает его «иноагентом»), оппозиционный политик Борис Немцов, арт-группа «Митьки». На пике популярности, в 2011 году, фестиваль собрал 12 тысяч человек. 

Бориса Немцова убили в 2015. Концерты Шевчука сегодня запрещают, Макаревич вынужден был уехать из страны. А в январе этого года картину основателя «Митьков» Дмитрия Шаргина, написанную в 1984 году, сняли с выставки в музее декоративного искусства в Москве из-за лозунга «Митьки никого не хотят победить!».

Захват

Содержание общественного музея к 2012-2013 году обходилось в среднем в 9-10 млн рублей – это охрана и поддержание мемориального комплекса в исправном состоянии, отмечает Латыпов. Без господдержки музей существовать не мог.

– В 2012 году стало очевидным, что придут ко всем независимым общественным организациям, которые продолжают свою деятельность, да ещё и критикуют действующий режим в России, сравнивают его со сталинским – а это происходило на форуме «Пилорама» однозначно, – считает Роберт Латыпов.

Так и получилось. Последний волонтёрский лагерь прошел в «Перми-36» в 2013 году. Уже как палаточный городок – прежние строения снесли, а краевые власти, тонко чувствуя настроения Кремля, объяснили, что земля продана под дачи. 

Следующей жертвой стала «Пилорама». В 2013 году чиновники администрации губернатора Пермского края (тогда – Виктора Басаргина) потребовали от Шмырова, как от одного из организаторов «Пилорамы», вычеркнуть из списка гостей тогда ещё мэра Екатеринбурга Евгения Ройзмана (сегодня признан «иноагентом») и кремлёвского политтехнолога времён первого путинского срока, советского диссидента Глеба Павловского (умер в конце февраля 2023 года). Шмыров счёл это цензурой и отказался исполнять такое требование. Тогда «Пилорама» чуть не сорвалась: финансирование мероприятия урезали вдвое – с 5 млн до 2,5 млн рублей, а когда историки-энтузиасты нашли деньги, власти заявили, что не смогут обеспечить безопасность участников. И с 2014 года «Пилорама» больше не проводится.

В те же годы участники «Сути времени», а позже и коммунисты, стали активно жаловаться на общественный музей в прокуратуру. Из-за чего в Кучино регулярно ездили ревизоры.

Тем временем в тайне от прежнего руководства правительство Пермского края создало в 2013 году государственное бюджетное учреждение «Музей политических репрессий «Пермь-36»» и перевело на его баланс все помещения колонии,

которые и так были в собственности государства, но находились у АНО в безвозмездном пользовании. Прежнему коллективу остались только архивы, фонды и выставки.

В мае 2014 года директором государственного уже музея «Пермь-36» была назначена замминистра культуры Пермского края Наталья Семакова. После этого, вспоминал Шмыров в интервью «Эху Перми», Семакова отправила письмо в АНО «Пермь-36», в котором потребовала от организации вывезти всё имущество, включая экспонаты, в течение 15 дней. Сделать это прежняя команда не успела. В итоге экспонаты и фонды госучреждение забрало себе. До сих пор некоторые экспозиции от прежней команды входят в экскурсионный маршрут по музею.

В ноябре 2014 года музей объявил, что стал «полностью государственным». Это следовало из первой опубликованной новости на новом сайте госучреждения «Пермь-36». После чего даже были разговоры о том, чтобы сделать из «Перми-36» музей работников ФСИН. Но, по счастью, мемориальный комплекс избежал этой участи: обращение к губернатору Пермского края Виктору Басаргину с требованием сохранить его подписали более 91 тысячи человек, а в краевую администрацию с просьбой сохранить и защитить общественный музей от захвата обращались и Совет Европы, и Amnesty International, и другие организации с мировой репутацией.

Наконец о происходящем узнал и Путин, дав 30 июля 2014 года распоряжение сохранить «Пермь-36» в прежнем виде, то есть под общественным контролем. Но этого сделано не было.

В пермском отделении КПРФ мою просьбу о комментарии проигнорировали. Впрочем, с 2014 года коммунисты уже и не требовали закрыть «Пермь-36». Видимо, память о репрессиях в таком приглушенном, редуцированном виде их вполне устраивала. 

«Потом напишете, как мы культ Сталина прославляем»

С мая 2014 года и по сегодняшний день «Пермью-36» руководит бывшая чиновница Наталья Семакова. С тех пор вокруг «Перми-36» происходят вещи, которые плохо уживаются с представлением о том, что такое музей политических репрессий.

Так, в июне 2014 года, с позволения Семаковой, экскурсию для корреспондентов НТВ по территории бывшей колонии провели бывшие лагерные охранники. Сам сюжет обвинял мемориальный комплекс во вранье и назывался вполне недвусмысленно: «Пятая колонна». Комиссия по журналистской этике признала его нарушающим принципы беспристрастности и правды.

В 2016 году на День космонавтики на официальном сайте государственного музея «Пермь-36» был опубликован пресс-релиз, в котором говорилось об эффективности «шарашек» – научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, в которых, отбывая свои сроки, работали учёные и инженеры. Оправдываться пришлось даже министру культуры Пермского края Игорю Гладневу, который признал существование таких контор «историческим фактом», но уточнил, что не считает те условия «эффективным способом работы, бесспорно доказавшим свою целесообразность». И публично попросил исправить это утверждение. После чего релиз с сайта музея пропал. И появилось сообщение, что «виновные лица привлечены к ответственности».

От нового руководителя отвернулись и бывшие зеки «Перми-36», активно помогавшие команде Шмырова восстанавливать историческую память. В 2017 году пермский «Мемориал» (Минюст считает организацию «иноагентом») опубликовал пост Михаила Мейлаха, в котором он назвал нынешнего директора «Перми-36» Наталью Семакову «ставленницей пермских и московских властей», а предыдущее руководство и основателей музея – «энтузиастами и профессионалами, которые были его душой».

На формальное в сущности письмо Семаковой с благодарностью за сотрудничество и с надеждами на дальнейшую работу он ответил так: «ваши надежды в отношении меня нереалистичны и, более того, глубоко оскорбительны». Мейлах не хотел помогать государству, которое, по его утверждению, оттеснило основателей «Перми-36» от их детища, а на общество «Мемориал» повесило «ГПУ-шную этикетку «иностранного агента».

Директор «Перми-36» Наталья Семакова общаться со мной отказалась. На своё письмо об интервью, отправленное за неделю до поездки, я ответа не получил. Уже в Перми, дойдя до администрации музея на Бульваре Гагарина, 10,

по реакции секретаря я понял, что письмо видели. Оно не попало в спам и даже кому-то дважды пересылалось. «Не знали, как корректно ответить», – пробормотала про себя секретарша, когда при мне разбирала электронную почту.

Дождавшись, когда из кабинета Семаковой выйдут сотрудники, я решил лично спросить её о том, как музей поменялся с 2014 года и какие планы по его развитию у руководства есть сейчас. Но Наталья Юрьевна заявила, что сильно занята и через 10 минут едет с членами краевого правительства в Кучино. В эмоциональной перепалке она, обидевшись на меня за визит без приглашения, обронила: «Вы потом напишете, как мы культ личности Сталина прославляем».

Музей забвения

Формально музей не поменял своего направления и по-прежнему рассказывает о политических репрессиях. В 2019 году для «Перми-36» даже была разработана концепция развития до 2030 года, в которой провозглашается сохранение бывшей колонии в прежнем статусе. Автором документа указан директор пермского креативного агентства «Азбука Морзе», кандидат исторических наук Максим Трофимов. Музейщики команды Виктора Шмырова называют документ «концепцией стагнации», делающей из мемориального комплекса «подобие краеведческого музея областного уровня».

Роберт Латыпов смог побывать в «Перми-36» в последний раз в сентябре 2021 года. Сейчас, как он считает, нынешнее руководство, исполняя «запрос власти», старается превратить мемориал о государственном терроре в музей забвения.

– «Пермь-36» они похоронили как известный музей. Причём не только для России, но и для иностранцев. Те немногие зарубежные гости, которые приезжают – они попадают туда скорее по инерции. Они когда-то слышали про «Пермь-36», когда-то об этом знали. И, удивляясь, что он ещё работает, решают, что надо съездить. Сейчас там нет большого потока посетителей, потому что нет событий.

При этом нынешнее руководство «Перми-36» не видит разницы между периодом Шмырова и текущей деятельностью музея.

– В чём принципиальная разница? Я не вижу никакой принципиальной разницы [между тем, каким музей был во времена Шмырова и сейчас]. Тем более, что инициатива того, чтобы музей стал государственным – это инициатива Виктора Шмырова. [Сейчас] государственный музей исполняет государственную концепцию по восстановлению прав тех, кто подвергся политическим репрессиям, – уверенно говорит заведующий информационно-просветительским сектором музея Вячеслав Дегтярников. 

***

В июне этого, 2023 года, при участии Виктора Шмырова и Татьяны Курсиной пермские активисты создали виртуальный «музей в изгнании». В аннотации говорится: «Тот самый знаменитый на весь мир Мемориальный центр истории политических репрессий «Пермь-36», каким его задумывали создатели ещё в начале 90-х. В 2014 году российская власть присвоила построенный общественными силами музейный комплекс, чтобы из территории свободы превратить «Пермь-36» в «памятник советской зоне». И сегодня подлинный музей «Пермь-36» – это виртуальное пространство. Да, мы – «музей в изгнании». Новой волной репрессий 2022 года команда проекта разбросана по всему миру. Но мы по-прежнему собираем и рассказываем истории жертв тоталитаризма и героев советского диссидентства. И мечтаем однажды написать здесь: «Музей вернулся» – в свободную Россию, помнящую и уважающую свою историю». Пока сайт, программным директором которого выступила местная журналистка и поэтесса Юлия Балабанова, а консультантами – основатели «Перми-36» Виктор Шмыров и Татьяна Курсина, работает в тестовом режиме и информации там немного. Есть база данных пермских политзаключённых, история «зоны» и справка о проекте «Гражданские сезоны», где узники «Перми-36», правозащитники и независимые журналисты снова, как и в начале 2010-х на «Пилораме», обсуждали проблемы нашего гражданского общества вместе с бывшими политзеками «Пермь-36».

«Продолжение следует»

Перед вами новый текст рубрики «Глубинная Россия». Здесь мы исследуем страну за пределами её столиц: настроения людей, быт и нравы, драмы и будни. Вместе с вами мы разбираемся, чем живёт большая Россия в переломный для неё момент и куда она стремится. Все тексты рубрики читайте по ссылке. Если у вас есть история для рубрики «Глубинная Россия», пишите нам по адресу contact@prosleduet.media

Минувшей осенью в 800-тысячной Тюмени – небедном городе, который ещё по советской традиции ассоциируется у многих с нефтегазовыми скважинами, произошла трагедия. В деревне Букино, что в черте города, 42-летний дворник Вячеслав Фисенко жестоко убил свою трёхмесячную дочь, а также избил свою молодую сожительницу – мать ребёнка – металлической трубой.

Ни убийца, ни его жертва по-настоящему семьей не были. У Фисенко была другая женщина, с которой он был вместе много лет и которая жила здесь же, с его новой «семьёй». Эта женщина нашла в себе силы забыть леденящее кровь убийство младенца, совершенное на её глазах, и ждёт освобождения из тюрьмы своего возлюбленного.

О трагедии в нетипичной семье Фисенко рассказывает корреспондент «Продолжения следует».

«Не доставайся ни тебе, ни мне»

Из пресс-релиза регионального управления СКР, появившегося через день после убийства, следовало, что в ночь на 21 октября 2022 года в Букино Вячеслав Фисенко, будучи пьяным, в ходе «бытовой ссоры» избил свою 28-летнюю сожительницу и их трёхмесячную дочь. Имя матери ребёнка суд и адвокаты не разглашают: опасаются общественного осуждения. Уж очень неоднозначно с точки зрения морали смотрелась семейная ситуация Фисенко.

В последний год мужчина, работавший дворником в одном из городских супермаркетов, жил сразу с двумя женщинами. С одной «женой», Мариной К., они были вместе больше 10 лет. Марине за 40. Она, рассказывают местные и источник издания в силовых структурах, якобы долго не могла забеременеть. А часики «тикали». 

По данным издания «Наш город», журналисты которого внимательно следили за делом, в один из вечеров Фисенко познакомился с 28-летней уроженкой Чувашии – «в Тиндере». В Тюмени они встретились, женщина забеременела. Аборт делать не стали, а Фисенко взял ответственность за новую жизнь на себя. Поэтому пригласил знакомую жить в свой дом. Бросать свою прежнюю избранницу из-за этого Вячеслав не решился. 

В июне 2022 года в этой семье родилась дочь. Люди, причастные к расследованию, рассказывали, что

одна «жена» жила на втором этаже, а другая – на первом. Все трое регулярно вместе ужинали и даже проводили время вместе.

Правда, в последние годы первая жена Фисенко старалась не попадаться на глаза местным – возможно, чтобы не собирать на себя косые осуждающие взгляды. А теперь, после трагедии, и вовсе уехала из деревни.

Что двигало девушкой из Чувашии, когда она, забеременев, решила переехать к малознакомому человеку с сомнительным бэкграундом – неизвестно. Однако можно предположить, что к мысли о том, чтобы оставить ребёнка её подтолкнули общественные ожидания: самый популярный возраст для вступления в брак в патриархальной Чувашии составляет 24 года. В 28 к девушке уже появляются вопросы. 

Оба, и Фисенко, и эта девушка, по сути, оказались заложниками скреп, которые диктовали им «правильный» жизненный сценарий – создать семью, «ячейку общества», родить ребенка. Оба поступили «как надо» – как поступают сотни тысяч российских семей, не задумывающихся о том, сделает ли это «надо» их счастливыми.

Издание «Наш город» уточняет, что причиной ссоры 21 октября стали накалённые отношения внутри «любовного треугольника». Скандалы в этом доме возникали и раньше, но до рукоприкладства не доходило. В этот раз ситуацию осложнило выпитое вечером пиво. Свою молодую «жену», говорил на суде прокурор, Фисенко избил руками, ногами, затем толкнул в стену, после чего женщина упала. От боли она начала кричать и разбудила ребёнка, спавшего на втором этаже.

Женщина попыталась подняться к малышу, чтобы его успокоить, но Фисенко продолжил её бить. Ударил по спине кочергой, подвернувшейся под руку. И когда младшая «жена», вырвавшись, все же влетела на второй этаж – преследовал её и продолжил бить и там. Разглядев, наконец, кричавшего ребёнка, разъярённый Фисенко проговорил: «Пусть ни тебе, ни мне». После чего трижды ударил дочь кочергой по голове, схватил младенца за руку и за ноги, поднял и силой бросил на пол.

Только тогда девочка перестала плакать. На шум прибежала вторая, старшая «жена», крича в слезах, что Фисенко убил своего ребёнка.

От злости мужчина пригрозил убить и её, ударив женщину по лицу. Она убежала на первый этаж. То ли одумавшись, то ли испугавшись, Фисенко после этого начал делать дочери искусственное дыхание, но признаков жизни ребёнок уже не подавал. И тогда Фисенко, обернув тело в пелёнку, выбросил его на крышу находившейся во дворе пристройки. В ту октябрьскую ночь на улице уже была минусовая температура.

Когда в доме улеглись страсти, мама девочки, то есть младшая «жена» Фисенко, сумела вызвать полицию и скорую. Силовикам Фисенко и его старшая «жена» сказали, что ничего не знают о ребёнке. Но полицейские смогли найти младенца на крыше и передали врачам. Девочка умерла в реанимации – от травм, несовместимых с жизнью.

Султан

Букино находится в одной из тюменских промзон. Мимо деревни проходит только один маршрут автобуса – каждые полчаса, с 6 утра до полдесятого вечера. Другого общественного транспорта тут нет, так что у многих рядом с домами стоят личные машины: от современных BMW, Toyota Camry или 15-летних Ford Focus до раритетных «Волг»-2402 или доживающего свой век 41-го «Москвича», в салоне которого лежит бумажка: «Продам 20 т.р.».

В солнечную погоду одетая в майскую листву деревня кажется очень уютным, тихим и безопасным местом. Деревянные домики – от обшитых сайдингом до обычных бревенчатых избушек с простенькими ставнями – прячутся за пышными кустами черёмухи.

Дороги на улице – это ровный и хороший асфальт. Машины проезжают раз в десять минут, но даже при таком трафике тут встречаются пешеходные переходы с дорожными знаками. Ни на дороге, ни по обочинам нет мусора. Зато есть пара продуктовых и редкие прохожие, почему-то все, как один, со следами длительного запоя.

Улица Оренбургская, где жил убийца Вячеслав Фисенко, тупиковая. Людей ранним вечером тут мало.

Дом Фисенко выглядит как барак, сколоченный из всего, что было под рукой. Пройти к его жилищу нельзя: проход перегорожен другим забором, словно дом Фисенко находится на чьём-то участке.

Фисенко мне не удалось увидеть лично. Когда я приехал в Букино, он уже был осужден. Так что внешность его я могу представить только по фото из зала суда: это худой мужчина в спортивном костюме. 

Его соседи с улицы Оренбургской говорили мне, что он несколько раз бросал пить и снова срывался. Но как минимум в последние два года он, по словам местных, вообще не употреблял алкоголь.

– Непьющий был, хозяйственный. Это раньше, говорили, пил он. А теперь куриц, кажется, они держали. Вторая жена часто заходила купить что-нибудь. Жили втроём, но, говорят, что не мирно. Но что я видела: они заходили сюда, в магазин, покупали что-нибудь: хлеб, продукты. Но не алкоголь. Ничего плохого я от него не видела. А о трагедии только из интернета и узнала, – рассказала мне о семье Фисенко продавщица продуктового Гаяне.

– Как султан жил! Третью успел бы, может, если бы не случилось [убийство]», – возмущается на мой вопрос о «двоежёнстве» Фисенко мужчина около 60 лет в клетчатой рубашке, заправленной в треники с вытянутыми коленями. 

– Лет 10 назад [Фисенко] расстался с вином, – нехотя говорит мне другой сосед Фисенко, подобрав поэтичный эвфемизм к слову «закодировался». – В то время как раз умерла его [Фисенко] мать. И на этом месте, где они жили, поставил новый самострой. – И вдруг переходит на меня: – Не пей! А то погубит водка. Все говорят, мол, меня не коснётся. А никогда не знаешь, как повлияет.

И не поспоришь.

«Ты меня ещё расстреляй»

После приезда полиции Фисенко задержали, а через два дня, 23 октября по решению Ленинского суда Тюмени отправили в СИЗО. На мужчину завели уголовное дело по двум эпизодам: покушение на убийство младшей «жены» (ч. 3 ст. 30, пункт «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ), а также убийство малолетнего, совершенное с особой жестокостью (пункты «в» и «д» ч. 2 ст. 105 УК РФ). Позже к этим эпизодам присоединили и угрозу убийством – это когда Фисенко ударил свою «старшую» жену.

28-летняя пострадавшая, которую врачи смогли спасти, после выписки из больницы уехала обратно в Чувашию. Как сообщала пресс-служба облсуда, на процессе по видеосвязи женщина подтвердила, что именно Фисенко убил её ребёнка. В тот день он много выпил – а в таком состоянии он всегда был очень агрессивен.

Гособвинитель попросил для Фисенко, который по результатам судебно-психиатрической экспертизы был признан вменяемым, 24 года колонии строгого режима. «Может, ты меня сразу расстреляешь?» – с вызовом спросил подсудимый во время прений, когда услышал, какой срок требует прокурор. Об этом сообщили журналисты издания «Наш город». Сильно раскаявшимся подсудимый точно не выглядел. Хотя адвокат Фисенко Александр Поляков в беседе со мной заявил, что его подзащитный, услышав срок от прокурора, «принял это со смирением». Видимо, журналисты смогли запечатлеть только одну из стадий принятия горя.

«Сторона защиты просила принять смягчающие обстоятельства во внимание – то, что он признал вину и раскаялся в содеянном. И прекратить уголовное преследование за примирением сторон по эпизоду об угрозе убийством. И суд пошёл на это», – говорит Поляков об очевидной победе защиты в таком тяжелом деле.

Дело в том, что со старшей «женой» Мариной К., с которой Фисенко прожил больше 10 лет и которую грозился убить, они всё-таки помирились. Больше того: несмотря на все случившееся, они даже собираются пожениться. Именно это стало для судьи Татьяны Ионовой, рассматривавшей это дело, веским поводом закрыть дело об угрозе убийством.

Женитьба в делах об угрозе убийством – проверенный способ избежать уголовного наказания, считает адвокат Леонид Абгаджава. Дело в том, что данное деяние, квалифицируемое 119 ст. УК РФ, относится к преступлениям небольшой тяжести. Уголовное дело по этой статье может быть закрыто «за примирением сторон» или путем назначения судебного штрафа. «Примирение сторон» – это и выплата компенсации и, что ещё более очевидно, заключение брака.

Российское законодательство будто намеренно выстаивает укрепления вокруг «традиционных патриархальных ценностей», даже когда следование этим ценностям приводит к таким трагедиям, как та, что случилась в Букино. 

«Институт проблем правоприменения недавно публиковал подборку, как следователи, прекращая уголовные дела за примирением, прикладывают протоколы с фотографиями, на которых супруги обнимаются и целуются. И эти фото есть в уголовных делах. До такого абсурда доходит. Это так называемые фактические основания для примирения сторон», – говорит Леонид Абгаджава.

«И чё? Сидит»

12 мая судья Татьяна Ионова отправила Фисенко в колонию строгого режима на 20 лет. Помимо этого, полтора года после освобождения он будет обязан регулярно отмечаться в уголовно-исполнительной инспекции ФСИН и не сможет покидать место своего жительства.

На приговор Фисенко отреагировал спокойно, но после вопросов журналистов о том, согласен ли с приговором, не сдержался: «Я [матерный синоним «ударю»] тебя, понял? Урод. Уберите их».

Жители Букино с приговором не согласны, считая его несоразмерно мягким:

– Такое сделал – и это справедливо? Жену избил, в реанимации лежала. Клюкой избил. Ребёнка отмудохал и на крышу закинул. Ты же всё прекрасно знаешь и спрашиваешь, – возмущается, комментируя приговор, пожилой мужчина в трениках.

К вечеру того дня, когда я побывал в Букино, мне повезло. По крайней мере, я подумал, что мне повезло: к дому Фисенко подъехал его брат. 

– И чё? Сидит. В тюрьме, – прогнусавил в ответ на мою просьбу поговорить молодой мужчина, который представился Николаем. – Некогда мне, без комментариев.

Позже от соседей я узнал, что Николай теперь живет в доме брата, где тот держал свой гарем и где совершил убийство собственного ребёнка. 

Обжаловать приговор, говорит защитник Александр Поляков, Фисенко не собирается.

«Продолжение следует»